В одно мгновение Трей смотрел на меня и говорил со мной, а в следующее его тело дернулось назад, опрокидываясь на спину. Половины его черепа не было, повсюду была кровь. Часть моего мозга не могла смириться с тем, что увидели мои глаза. Я не могла понять, как кто-то, настолько полный жизни, мог быть уничтожен просто так. Снег под ним быстро покраснел.

Я смутно слышала крики толпы позади меня. Люди рыдали. Мадам что-то говорила им, ее голос был резким, но я не слушала. Я заставила свое тело двигаться и упала на колени рядом с Треем, стараясь не смотреть на зияющую дыру в его голове сбоку. Его красивые карие глаза безучастно смотрели в небо, но вся теплота, которая светилась в них, погасла.

— Трей, пожалуйста. Пожалуйста, нет. — Я повторила срывающимся голосом, пока баюкала его окровавленное лицо. Я знала, что это бессмысленно, но я не могла не попытаться исцелить его. Тепло, казалось, исходило от моих рук, а затем испарялось в холодном воздухе, вместо того чтобы просачиваться в его кожу. В нем не осталось жизни, которую я могла бы исцелить. Я не могла вернуть его к жизни. Я не была способна воскрешать мертвых, и боги знают, что я пыталась.

Что-то во мне сломалось, и я внезапно поняла женщину, которая звала своего ребенка после того, как Жнецы оторвали их друг от друга. Мой собственный крик вырвался из меня. Я не смогла бы контролировать это, даже если бы попыталась. Я закричала, когда боль разорвала меня на части, когда вся красота и надежда, которые Трей пробудил к жизни внутри меня, разбились вдребезги.

Мне удалось хоть немного унять рвущиеся наружу рыдания — я согнулась пополам и прижалась лицом к неподвижной груди Трея. Руки судорожно вцепились в его куртку. От него всё ещё пахло так, как всегда пахло от Трея, — так, как пахнет дом, — даже несмотря на металлический привкус крови, заполнивший всё вокруг.

Я слышала, как люди Мадам оттесняют неспокойную, возбуждённую толпу. Их крики доносились долго — глухой гул на заднем плане. Холодный снег просачивался сквозь штаны, обжигая кожу, пока я наконец не перестала его чувствовать.

— Пожалуйста, не надо. Не покидай меня. Прошу, — всхлипывала я в его грудь.

Почему я не сказала ему, что люблю его, с того самого момента, как поняла это? Зачем тратила столько времени, пытаясь его оттолкнуть? У нас могло быть больше времени… О боги, я просто хотела ещё немного времени — совсем чуть-чуть.

Когда тяжелая рука опустилась мне на плечо, дикая часть меня высвободилась.

Я вложила в удар всю свою мощь и всю свою ярость, нанеся сильный удар в сторону лица Грифа. Он упал с удивленным выражением лица. Его люди бросились на меня, и я сопротивлялась — кричала, царапалась, плевалась, словно дикое животное, — пока наконец один из них не занёс винтовку и с силой не ударил меня прикладом по голове. После этого я уже ничего не чувствовала и не осознавала.

26

Я очнулась с наручниками на лодыжке, прикованная цепью внутри лечебницы, как чертов пес. Я села, голова раскалывалась.

— Ну, смотрите, кто проснулся.

Я оглянулась и увидела Грифа, сидящего на одном из стульев и наблюдающего за мной. У него был темный синяк под глазом. Это соответствовало острой боли в моей правой руке от удара кулаком. Короткое пламя дикой ярости вспыхнуло в моей груди, прежде чем погасло под сокрушительной тяжестью горя.

— Теперь я и мои люди отвечаем за лечебницу, — продолжил Гриф, его голос был лишен эмоций. — Так что не делай глупостей, Ангел.

Я легла обратно на матрас, повернувшись к нему спиной. Каждый вдох казался агонией, хуже, чем когда у меня лопнуло легкое. Я знала, что физически не пострадала. Я чувствовала такую же боль после смерти Дюна, как будто из моей груди буквально вырвали кусок моего сердца. От этой боли не было лекарства, и ничего нельзя было сделать, чтобы облегчить ее.

Я просто хотела, чтобы это убило меня.

Я смотрела, как тускнеет солнечный свет в окнах мансарды.

Один из людей Грифа вошел в лечебницу с обеденными пайками и положил мой рядом с матрасом. Я не пошевелилась и не заметила этого. Остальные его люди вошли с наступлением ночи, всего шестеро, считая Грифа. Они не были Жнецами и не из Убежища. Они принесли стулья, пили, смеялись, отпускали грубые шутки и играли в карты. Я чувствовала, что они то и дело поглядывают на меня, но никто со мной не заговаривал. Гриф держался отдельно от своих людей, молча наблюдая за происходящим со стула у двери.

Каждый раз, закрывая глаза, я видела брызги крови от пули, пробившей череп Трея.

Боги, лучше бы она застрелила меня вместо них.

Почему я ничего не сделала? Я должна была сражаться, я должна была думать быстрее, наврать, что ни хрена не знаю о восстании, что угодно.

— Боунс, пожалуйста, впусти меня.

— Я не знаю, сколько у нас времени, но я точно знаю, что не хочу упустить ни секунды любви к тебе.

— Тебе не обязательно все время быть сильной. Ты можешь положиться на меня.

Я смотрела вперед, из моих глаз текли слезы. Я впустила его. Я любила его. И я потеряла его.