Чья-то рука схватила меня за плечо и перевернула. Я уставилась опухшими глазами на Грифа, пристально смотревшего на меня сверху вниз. Он мог делать со мной все, что, черт возьми, ему заблагорассудится, и никто бы его не остановил, но я не могла найти в себе сил беспокоиться.

— Ешь свою еду, — рявкнул он.

Я отпрянула от него, перекатываясь на спину.

— Ангел!

Я ждала, что он схватит меня снова, но он этого не сделал.

— Думаешь, я не знаю, что ты делаешь?

Мне было все равно.

— Я наблюдаю за тобой. Не забывай об этом.

Я услышала, как он вернулся к двери и сел там, где раньше сидел Трей. Я никогда больше не смогу взглянуть на это кресло и увидеть Трея, озаряющего всю комнату своей солнечной улыбкой.

Боль в груди раздирала легкие. Я поняла, почему они назвали это разбитым сердцем. Мое сердце разлетелось на крошечные кусочки, и каждый из них причинял адскую боль. Хуже, чем когда Джак заклеймил меня, хуже, чем когда Бримстоун сломал мне руку, хуже, чем когда Сакс содрал кожу с моей спины хлыстом.

Я крепко зажмурила глаза.

— Я люблю тебя, Боунс.

Выстрел прогремел как гром, и я закричала…

Кто-то схватил меня за руку и сильно встряхнул. Я открыла глаза, задыхаясь, чтобы увидеть темную лечебницу, и на короткую секунду я подумала, что, может быть, все это был кошмар, может быть, Трей собирался…

— Заткнись, Ангел, — вместо этого прорычал голос Грифа.

Он навис надо мной, как темная тень. Я откатилась в сторону, свернулась в клубок и засунула одеяло в рот, чтобы заглушить рыдания. Через минуту я услышала, как он вернулся к креслу. Я снова зажмурилась.

— Ты — река. Ты не ломаешься, ты изгибаешься.

Утешительные слова Мака теперь звучали пусто. На этот раз я не смогла найти способ согнуться, потому что я не сломалась, я разбилась вдребезги.

Кто-то дернул за цепь, прикрепленную к моим наручникам, и я открыла глаза, чтобы увидеть дневной свет, струящийся в окна. Я повернула голову ровно настолько, чтобы увидеть Грифа, стоящего в ногах моего матраса с женщиной, прижимающей к голове окровавленную тряпку.

— Пора приниматься за работу, — приказал Гриф.

Я встала, вымыла руки и выполнила необходимые действия, чтобы зашить голову женщины, пребывая в оцепенении, нарушаемом только звоном цепи позади меня. Пострадавшая женщина сидела на смотровом стуле и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она показалась мне знакомой, и я знала, что если подумаю об этом, то вспомню ее имя, но у меня не было ни сил, ни желания попробовать. Когда я промывала рану, она издала тихий звук, который заставил меня по привычке взглянуть ей в лицо. Ее широко раскрытые глаза, блестящие от слез, встретились с моими.

— Мне так жаль, Боунс, — прошептала она.

Я продолжала работать, пытаясь запихнуть эти добрые слова поглубже, туда, где я не могла о них думать, но они гноились, как инфицированная заноза. Она больше не пыталась заговорить со мной, но прямо перед тем, как я закончила, ей удалось поймать мою руку и сжать ее на такой короткий миг, что я почти подумала, что мне это померещилось. После того, как она ушла, я тупо наводила порядок на своем рабочем месте, пока Гриф не откашлялся. Я посмотрела туда, где он стоял возле двери, прислонившись к стене. Он кивнул в сторону моего матраса, где на полу лежал мой завтрак.

Я закончила стерилизовать инструменты, вымыла руки и снова свернулась калачиком на своем матрасе, не прикасаясь к нему.

Большинство людей, которые приходили за исцелением, были серьезными и тихими. Их глаза метались между мной и Грифом. Некоторые из них бормотали соболезнования, которые врезались мне в кожу, как клеймо на груди. Я не отвечала им, но они, казалось, не были этим расстроены. Охранники Мадам, напротив, вошли, ухмыляясь и смеясь. Я почти отказалась лечить тех немногих, кто вошел с травмами, но этот крошечный язычок огня снова погас, прежде чем я успела что-либо с ним сделать. Так что я просто делала свою работу и игнорировала жестокие комментарии, которые они бросали в мой адрес. Я знала, что они хотели добиться реакции, и я не зря потратила двенадцать лет, подвергаясь насмешкам со стороны Жнецов.

Я снова отказалась от своего ужина. Гриф уставился на меня, его темные глаза сверкнули, но он ничего не сказал.

Дважды в день Гриф спускал меня с цепи, чтобы я могла сходить в уборную. Я двигалась по дням, словно ходячий мертвец. Всё казалось нереальным. Люди по-прежнему приходили за исцелением, но среди них не было никого из команды Мака. Я не знала, запретили ли им приходить или они просто не могли заставить себя меня увидеть. Если они теперь меня ненавидели, я не могла их винить: Трей был их семьёй, а из-за меня он погиб.

Каждую ночь я просыпалась с криком — окровавленное лицо Трея стояло перед глазами, отпечатавшись на внутренней стороне век. И каждую ночь Гриф рычал на меня, требуя заткнуться, — и я замолкала. Я всё ждала, что он что-нибудь со мной сделает, отомстит за моё предательство, — но он не трогал меня. Возможно, Мадам приказала ему меня не трогать.