Гриф позволил мне почти четыре дня обходиться без еды, прежде чем однажды вечером рывком поднял меня на ноги. Он наклонился с того места, где сидел на корточках рядом с моим матрасом.

— Тебе не позволено морить себя голодом, Ангел. — Он зарычал, опуская тарелку мне на колени. — Будешь продолжать в том же духе, и я засуну тебе в глотку гребаную трубку и буду кормить тебя насильно.

Я уставилась на тарелку у себя на коленях и заставила себя взять немного еды и откусить кусочек. Я совсем не почувствовала вкуса, жуя и глотая по привычке. Гриф остался там, где присел, наблюдая за мной достаточно близко, чтобы у меня по коже побежали мурашки. Когда-то мы были чем-то вроде друзей. Когда я впервые пробралась в его палатку и упала перед ним на колени, его глаза расширились от удивления, но он не колебался.

Он знал, что средства достижения власти и контроля — опасная игра, но его предыдущие слова на плотине эхом отдавались в моей голове. — За что ты сожалеешь? За всю ложь или за то, что оставила меня умирать?

Я никогда не забуду тот момент невыносимой боли и предательства в его глазах, когда я оставила его умирать. В тот момент я заколебалась, пораженная его реакцией, но даже если бы он что-то для меня значил, я никогда его не любила….

Не так, как я любила Трея.

Перед глазами вспыхнули мёртвые, пустые глаза Трея, и я отбросила остатки еды обратно на тарелку, чувствуя подступающую тошноту. Нет, всё, что я когда-либо испытывала к Грифу, умерло так же, как и человек, которого я любила. Может, он и не нажимал на курок, но он убил Трея ничуть не меньше, чем Мадам.

«Так же, как и ты», — прошептал тихий голос в моей голове, и к горлу подступила желчь.

Я оттолкнула тарелку, зажав рот рукой и стараясь дышать через нос — так, как учил Сэм. Гриф пристально посмотрел на меня, но затем убрал тарелку и вернулся на свой пост у двери.

После этого я ела ровно столько, чтобы Гриф от меня отстал. Большую часть времени я спала, хотя в моих снах неизменно появлялись кровь и зияющая рана в виске Трея. Я просыпалась с криком чаще, чем без него, но бодрствование было ещё хуже сна. По крайней мере, когда я спала, кошмары иногда отступали. А наяву меня ждал один долгий, бесконечный кошмар, из которого, я знала, мне уже не проснуться. Поэтому я оставалась на своём матрасе, гонясь за этим бегством в пустоту.

Я научилась просыпаться с крепко стиснутыми зубами, чтобы не закричать вслух. Люди из Убежища, приходившие за исцелением, всё время шептали встревоженные вопросы, но я по-прежнему не отвечала. Возможно, я просто не могла. Я почти не разговаривала вообще, и, несмотря на то что спала большую часть времени, усталость никак не проходила.

Я гадала, куда подевались дети, но не спрашивала. Скорее всего, они тоже мертвы.

Через шесть дней после смерти Трея в дверях появился Лем и объявил, что меня вызывает Мадам.

Мы спустились по лестнице в комнату пыток подземелья и, переступив порог, увидели Немо, снова сидящего в кресле. Он выглядел похудевшим, его бледное лицо было покрыто темными синяками. Мадам встала перед ним и указала на него своим чистым ножом, когда я вошла.

— Исцели его полностью, — приказала Мадам, как ни в чем не бывало, как будто это не она приставляла пистолет к голове Трея и не убивала его.

Я не пошевелилась.

— Боунс, — приказала мадам.

— Нет. — Слово вышло хриплым, но оно прозвучало.

Температура в комнате, казалось, резко упала. Все уставились на меня, включая Немо. Я на секунду встретилась с его полными боли глазами.

— Что ты только что сказала? — спросила Мадам угрожающим тоном.

— Я сказала «нет», — повторила я громче.

Мадам секунду пристально смотрела на меня, прежде чем перевести взгляд на своих мужчин.

— Похоже, Боунс нужно еще одно напоминание.

Ухмыляющийся Лем шагнул вперед. Его первый удар опрокинул меня на спину. Я даже не потрудилась подняться. Лем все равно поднял меня, чтобы ударить кулаком в живот. Я согнулась пополам, хрипя.

— Теперь ты готова исцелить его, Боун? — Спросила Мадам резким, как битое стекло, голосом.

— Нет, — прохрипела я.

После того, как я отказалась в третий раз, какая-то часть меня, казалось, сломалась. Я стояла на четвереньках в грязной соломе, наблюдая, как струйка крови стекает у меня изо рта на пол, когда начала смеяться. Вся комната замерла. Я приподнялась на колени, ухмыляясь с полным ртом крови.

— Что-нибудь смешное, Боунс? — Спросила Мадам почти визгливым голосом.

— Пошла ты, — сказала я, все еще ухмыляясь как маньяк. — Я больше ни хрена для тебя не делаю. — Я ткнула в нее пальцем, моя рука не дрожала, несмотря на боль. — Лучше, блядь, молись, чтобы тебе больше никогда не было больно, потому что, если это случится, я буду смотреть, как ты умираешь.