Оставшись без костюма — первый в его жизни случай полного отказа экипировки, — он был лишен брони и одет лишь в базовые штаны и нательное белье с короткими рукавами. Должно быть, это произошло из-за комбинации удара при крушении и воздействия волн, потому что ни того, ни другого по отдельности не хватило бы для полного выхода систем из строя. Без костюма он не мог правильно использовать свой меч — тот противодействовал гравитации оружия. С таким же успехом он мог бы быть безоружен. Как он сможет защитить человека, не говоря уже о себе самом?

Засунув три страницы навигационных карт в карман, он выбросил остатки компендиума наружу, за край трапа. Бумага сжалась и превратилась в кашицу.

Равнины и лес застыли в жуткой неподвижности, источая едкий запах того, чем бы ни был этот дождь. Укрывшись под тем, что осталось от крыла корабля, он прислонился к дверному проему.

Кожа на плечах и руках горела. Не от дождя — раньше он почти не почувствовал даже покалывания, — а от воспоминания о мягком, извивающемся теле Норы, прижимающемся к нему. От восхитительного аромата, который расцвел, когда он шлепнул ее по заднице, пытаясь заставить замолчать.

Стыд заставил его опустить голову. Он не хотел этого делать. Ему просто нужно было, чтобы ее непрерывная болтовня прекратилась, иначе он бы окончательно потерял контроль. Он не ожидал сладкого запаха ее желания. И это должно было быть именно желание — запах был настолько сильным, что он мог попробовать его на вкус.

Во рту скопилась слюна. Голод. Голод по еде. По сну. По ней.

С тех пор как он оставил ее в душе, его левый указательный палец непрерывно дергался. Ему нужно было поспать. Ему нужно было выбраться с этой планеты-тюрьмы. Ему нужно было сбежать от Норы, которая распускала тщательно сплетенные нити его и без того хрупкого здравомыслия.

С этим человеком, упавшим с небес, было что-то не так. Она смотрела на волны, умоляя его отпустить ее, оставив в покое. Как будто всё, чем была ее жизнь, стало настолько невыносимым, что перспектива смерти казалась лучше реальности. Тот, в ком нет воли к жизни, вроде нее, был безрассуден. Он знал это, потому что сам по ночам чувствовал яд этого же чувства под ребрами.

Айрик услышал за спиной тихое шарканье ног — впечатляюще провальную попытку подкрасться.

— Ты идешь, — сказал он, всё еще глядя в темные леса. — Твоя нога никогда не зажить. Мне придется нести тебя всегда. Это то, что ты хотеть?

Шаги прекратились.

Нора прочистила горло.

— Я принесла тебе еды.

Он замер.

— Я еще не видела, чтобы ты ел. Я подумала, может, тебе не нравится тот странный гель, который ты ел раньше, и ты предпочтешь то, что есть у меня. Я подумала… ты проголодался после всего, что произошло.

Айрик повернулся к ней, думая, что он ослышался. Кого вообще волновало, ест ли он и когда?

Она была одета в еще одну его рубашку и без штанов — вся ее собственная одежда всё еще была мокрой. Так много обнаженной кожи.

Подняв поднос с дымящимися пайками, она улыбнулась.

— Это не батончик с яблоком и корицей, обещаю.

Ее волосы, снова заплетенные в косу, падали на плечо и грудь. Он знал: прямо под ними должна быть эмблема Вейнари.

Что-то внутри него шевельнулось. И в паху, и в груди.

— Ты поела? — спросил он.

— Д-да. — Она нервно улыбнулась — этой сводящей с ума кривоватой улыбкой.

Прекрасная лгунья.

Грудь заныла так, словно расплавилась и раскололась, обнажив всё нутро, уязвимое и беззащитное. Что эта женщина творит с ним?

— Я знаю, что тебе нельзя есть мою еду, но нам обоим всё равно пиздец, так ведь? С таким же успехом можешь и поесть. — Она рассмеялась, и, ради Истинного Отца, ему захотелось притянуть ее к себе за волосы и провести языком по ее губам. Попробовать эту улыбку на вкус.

Вопреки всем трем клятвам и здравому смыслу он сказал ей:

— Иди. Покажи мне.

Смех Норы затих, ее кожа вспыхнула розовыми оттенками. Румянец исчез под воротником рубашки. Как глубоко он спускался? Останавливался на ключицах? Или ниже, у верхней границы груди? Еще ниже? Какие еще цвета открылись бы ему, если бы она показала?

— Торопись. Я голодный, — сказал он, надеясь, что это заставит румянец проявиться еще сильнее. — Или мне нужно просить дважды?

Ее губы снова дрогнули в улыбке для него. Она подошла к нему, прихрамывая.

Смирившись с тем, что Нора успешно разбила первую клятву и заботиться о ней без прикосновений будет невозможно, он потянулся к ней, предлагая руку, чтобы помочь сесть.

Пока она опускалась рядом с ним, он подумал о том, чтобы сказать ей, что совместный прием пищи обычно предшествует размножению. Весь процесс взаимодействия с использованием питательной, но безвкусной еды контролировался исследователем Вейнари, который делал записи для дальнейшего изучения. Считалось, что пища и близость неразрывно связаны, что способствовало более быстрому зачатию в подобранных парах. Напряжение в паху нарастало, пока он представлял, к чему может привести их совместная трапеза.