— Ты… разве ты не имел в виду «всегда»?

— Нет. Я имею в виду «обычно».

Нора вжалась спиной в стену, чувствуя, как грудь вот-вот разорвется. Она всегда знала, что он совершал вещи, о которых, возможно, навсегда придется умолчать. Но она никак не ожидала, что их масштабы окажутся равны уничтожению миров.

— Ты не знала, что я делать. И каким меня создали. — Он говорил так тихо, что она едва могла его расслышать. — Возможно, тебе стоит знать и это тоже — обо всех тех вещах, что я сотворил. Жалею ли я… об этом.

Нога Норы начала нервно подергиваться. Она хлопнула ладонью по колену, заставляя его остановиться.

Свечение в его глазах дрогнуло. На ресницах скопилась тонкая синяя линия слез. Если она осудит его сейчас, те трещины, что он только что обнажил перед ней, расколют его вдребезги. Она чувствовала это так же отчетливо, как бешеное биение собственного сердца в груди. Это будет равносильно тому, словно всё, что он сам о себе подозревал, всегда было правдой, подтвержденной его чувством, что она не одобряет ни его самого, ни то, что он сделал.

Она не будет его бояться.

— Мне всё равно, жалеешь ты об этом или нет, — сказала она. Надеясь, что он помнит их сигнал, она поймала выбившуюся прядь волос и прикоснулась ею к своим губам. — Нам вообще не обязательно об этом говорить. Я никогда не сражалась так, как ты, но если ты хочешь рассказать мне — можешь. Я думаю, тебя заставили…

— Всегда, — прошипел он. — Это всегда делается силой.

На звук этого признания — резкого и обжигающего — их головы одновременно метнулись к другой стороне командного отсека, где сидел Торрен.

Торрен всё так же сидел к ним спиной. Его голова покачивалась из стороны в сторону. Из ушей торчали два маленьких провода. Он постучал себя по голове, и музыка, которую он слушал, заиграла громче. Над ним мигал еще один сенсор.

Когда она снова посмотрела на Айрика, он стоял непоколебимо, но его глаза потускнели, выдавая усталость. Не только от нехватки сна прошлой ночью, подумала она, но, возможно, и от всей его жизни.

— Ты видеть нашу медицину — как она умеет исцелять. В мире, к которому я принадлежать, есть еще очень много того, что способно творить добро. И большинство этого желает. Даже если не всё используется как надо. — Его голос стал еще тише. — Но не мне решать, что делает мое тело. Мое тело… мой разум — они несут на себе этот дурной груз, и всё, что я могу делать — это надеяться. Надеяться, что то, что я делаю, поможет. Даже если мне от этого больно. И… — Он осекся, его кадык дернулся, когда он сглотнул, вынося всю ту боль, что когда-то была скрыта, а теперь кровоточила на поверхности.

Она подавила в себе желание отвернуться, мечтая вернуться на пару мгновений назад и не расспрашивать его о том, что он сделал. Потому что она не могла обнять его или сказать, что, что бы он ни говорил, она не верит, что он стал бы таким человеком, сложись всё иначе.

Он склонился над ней, заслонив собой мигающий свет сенсора. Ее кожа загорелась от исходящего от него жара, как если бы она стояла слишком близко к открытому огню.

— Я не жалею об этом, — произнес он с усталой силой. — Даже когда я быть маленьким, когда боялся умереть, я не сожалел о том, что они заставляли меня делать. А сейчас я никогда не пожалею ни о чем, что совершил — потому что это привело меня сюда, и я… нашел тебя. — Его взгляд скользнул к ее губам, а затем и вовсе отвернулся от нее. — Теперь я понимать, на что я надеялся всю свою жизнь.

Не в силах сдержать себя, она потянулась к нему.

Но прежде чем она успела коснуться его, он резко ушел. Огонек сенсора снова уставился на нее, мягко мигая. Прижимая к груди столетнюю инструкцию, Нора слушала, как он сел рядом с Торреном и начал торопливо говорить на их родном языке, состоящем из обрывистых слогов и длинных гласных.

Даже когда я был маленьким, когда боялся умереть, я не сожалел о том, что они заставляли меня делать.

Эти слова не были ошибкой. Она тихо сидела в своем отведенном углу, стиснув руки на коленях, поглощенная эмоциями, с которыми не позволяла себе столкнуться.

Еще одно осознание рухнуло на нее, как валун с неба. В ее воображении пронеслись грядущие дни, недели, месяцы, а может, и годы. Вот как это будет. Она — где-то на задворках жизни Айрика, в одиночестве ждущая его. Лучшее, на что она могла надеяться, — это на толику добра Вейнари, о котором говорил Айрик, и на то, что ей позволят оставить Лаки.

Но вероятность этого была ничтожна. Насколько хорошим мог быть мир, который использовал детей для участия в войнах? Уж точно не таким, чтобы его заботило, сохранит ли она своего питомца.

Она вытерла глаза, глядя на лицо пожилой женщины на обложке книжки, с гордостью держащей тарелку с приготовленной в микроволновке курицей и овощами.