Слова посыпались из нее. Все до единого. О том, как, когда новорожденного Тео принесли домой из больницы, семилетняя Нора спряталась в шкафу, отказываясь выходить, пока он не исчезнет. Как, когда ему был месяц, она смотрела, как он спит, пораженная тем, какие странные звуки он издает и насколько хрупки человеческие младенцы. Как она приглядывала за ним во время дневного сна, обезумев от тревоги, что он перестанет дышать. Поэтому она взяла на себя ответственность следить за тем, чтобы этого никогда не случилось.

Она рассказала Айрику, что глаза Тео были голубыми. Все думали, что они станут карими, как у Норы, но когда недели превратились в месяцы, они посветлели до небесно-голубого, как у ее матери. Когда он немного подрос, он ходил за Норой хвостиком, как утенок. Сначала это ее раздражало, а затем стало приносить тайную радость — иметь такую восторженную тень. Как вместо «мама» или «папа» его первым словом стало «Нора», за которым вскоре последовало «кошка», потому что она так часто говорила о том, чтобы взять питомца. Как Нора в конце концов поняла, лежа вместе с ним среди их мягких игрушек, что он станет ее первым другом в этом мире и на всю оставшуюся жизнь.

А затем она описала, как этому не суждено было сбыться. Тот самый день. С особой тщательностью описывая Айрику морские ракушки — на случай, если он не знал, что это такое.

Когда она рассказала ему, как ударилась головой, его палец рассеянно погладил шрам за ее ухом. Словно он уже давно его заметил, и теперь у него наконец появился повод прикоснуться к нему, точно так же, как он делал со своим на щеке.

Она ни разу не заплакала, хотя в ее рассказе были паузы. Каждая из них была словно точка, поставленная посреди предложения — воспоминание о жизни, которая, по мнению Норы, была слишком короткой, чтобы их было много. Поскольку она никогда никому этого не рассказывала, она понятия не имела, чего от себя ожидать.

Всё это время Айрик гладил ее по волосам, вытирал щеки и слушал. Его глаза поблескивали в синем свете, говоря ей, что он понимает каждое сказанное ею слово.

К тому времени, как она закончила рассказ, наступил день. Солнечный свет просачивался сквозь лианы, покрывая их кожу пятнистыми тенями. Внутри было странное чувство. Не плохое ощущение. Невесомость, словно она могла взмахнуть руками и полететь, потому что так долго тащила на себе валун, и теперь, когда он был сброшен, ее тело жаждало взмыть ввысь.

Но и хорошим это ощущение тоже не было. Пустота там, где раньше она чувствовала что-то зарытое, разверзлась как бездна, требующая, чтобы ее чем-то наполнили.

Нора потерла грудь там, где всё еще болело. Оставалось рассказать еще немного.

— Я хочу — я хотела — долгое время, чтобы это была я, а не он. Чтобы мне не пришлось видеть, что это сделало с моими родителями. Что я сделала с ними, — сказала она. — Я жила… но не хотела этого. Я выжила, но никто не вспомнил, что я это сделала. Не думаю, что… меня было достаточно. Я знаю, глупо так думать. Что все страдали и горевали. Но, что ж, вот мы здесь. И именно так я себя чувствую.

Ее рука крепко сжала его руку. Стыд заставлял ее держать лоб прижатым к его груди.

— Я жива, — снова произнесла она. — И… до тебя, не думаю, что я когда-либо хотела быть живой. Как глупо — как ужасно.

Слезы, как она и ожидала, наконец подступили, сдавив горло и грозя пролиться.

— Моя мама — она со мной даже больше не разговаривает. Раньше она была иллюстратором детских книг. Рисовала самые милые картинки на свете. После Тео… она больше не могла этим заниматься. Она сказала, что не может перестать представлять его — все те книги и вещи, которых он никогда не увидит. Я… я не могла этого вынести. Смотреть, как она угасает, пока мы обе еще живы. И я… тоже была не в лучшем состоянии. Я прошла через столько сеансов терапии, что они шли уже на автопилоте. И всё, о чем я могла думать, когда мне говорили правильные вещи — что это не моя вина, что люди справляются с горем странными способами, что мама переносила на меня свою собственную боль и вину, — что все они лгут, лишь бы помочь мне почувствовать себя лучше.

Нора рассмеялась — на данном этапе это был уже инстинкт, — прежде чем продолжить.

— Джо больше не хотел отпускать меня далеко от себя, особенно после того, что случилось с папой. — Она сделала достаточно долгую паузу, чтобы решить не рассказывать Айрику о том, что, по ее мнению, сделал ее отец. Что-то подсказывало ей, что Айрик мог уже и сам догадаться и увидеть отголоски этого в ней. — Он хотел, чтобы я была на «Абеоне», где для меня «безопаснее», чтобы он мог приглядывать за мной, что так жалко для женщины моего возраста. Но… я не хотела спорить. С ним трудно спорить. Поэтому я попыталась в последний раз умолять маму позволить нам восстановить нашу семью — то, что от нее осталось, — и она ответила, что мне лучше покинуть Землю. Что… моя любовь проклята, и она хочет, чтобы это было подальше от нее.

Она замолчала, вытирая глаза. Айрик обнял ее крепче; у него вырвался тихий звук, который разбил ее сердце еще сильнее, чем прежде. Но теперь, когда она начала, остановиться было невозможно.

— После того как я уехала, она сказала, что меня не существует. Что я отняла у нее всё, и… моя собственная мама, понимаешь? Она должна была меня любить. Простить меня. А она… не может. И не обязана. Я этого не заслуживаю.