Нора сделала глубокий вдох, готовясь произнести следующие слова. Ее голова опустилась еще ниже на грудь Айрика.

— В общем… мне жаль. Что теперь я люб…

Айрик приподнял ее лицо за подбородок.

— Не извиняйся за это чувство, которое мы нашли. Мне не жаль. Пожалуйста… скажи мне, что тебе не жаль.

Нежное тепло расцвело в ее груди. Крошечное и странное. В глазах Айрика светились яркая надежда и печаль в ожидании ее следующих слов. Ведь он не знал, что то, что она чувствовала к нему, тоже было волной — такой же неподвластной ей, как и те волны в тот день.

И хотя она хотела этого больше всего на свете — чтобы ее унесло далеко и глубоко и никогда не отпускало, какой-то импульс заставил ее напомнить ему о том, какой она станет, когда они вернутся к реальной жизни, как бы та ни выглядела.

— Ты прав… мне не жаль. Но как кто-то может быть счастлив с такой, как я? С кем-то, кто не… нормальный.

— Нормальный? — Его брови слегка сошлись в замешательстве. — Что есть нормальный?

Тяжесть горя, которая когда-то раздавила Нору до состояния немоты, заставила бы ее замолчать. Но теперь она исчезла, и ничто больше не принуждало ее останавливаться.

— Кто-то, кому не больно всё гребаное время, — вскрикнула она. — Я так боюсь… что это новое чувство, что даже если я счастлива — это не продлится долго. Всё закончится. Потому что я постоянно думаю: моя собственная мать терпеть меня не может. — Она опустила взгляд, прикусив губу. — С тобой было не так больно… Но это вернется — всегда возвращается.

Ее сердце колотилось так сильно, что пульсировала кожа на губах. Звук дыхания Айрика и помахивающего хвоста Лаки были единственным, что удерживало ее в реальности.

На мгновение слова иссякли, а рука Айрика, гладящая ее по волосам, замедлилась.

Когда он наконец заговорил, его голос был мягким — едва ли громче шепота.

— Я не знать, каково это — потерять ребенка. Я не знать, какая боль держит разум твоей матери. — Его руки скользнули по ее животу, крепко прижимая к себе. Он уткнулся головой в ее плечо; его дыхание было горячим и дрожащим. — Но я не верить, что кто-то мочь когда-либо перестать любить тебя, Нора. Не твоя мать. Никто. Но я знаю, что это было больно, и ее боль была так велика, что она не могла дать тебе то, что тебе было нужно тогда или сейчас. Я бы хотел заполнить то, что ты потеряла. Я думать — у меня есть достаточно, чтобы вернуть это. Но…

Его голос оборвался, но он держал ее так крепко, что она не могла к нему повернуться.

— Но я тоже давно не чувствовать любви матери. Или отца. Совсем как ты. Ты думать… что никто из нас не должен иметь того, что мы нашли друг с другом, только потому, что когда-то мы не смогли удержать это достаточно крепко?

Что-то мокрое упало ей на плечо.

Нора отстранилась; гул в голове оглушал. Море синего сияния озаряло его глаза и текло по щекам. Что она сказала? Почему она сказала это именно так?

Обхватив ладонями его щеки, в отчаянной попытке стереть вред от своих слов, она произнесла:

— Нет, Айрик — я не это имела в виду. Я не о тебе. Я никогда не имела в виду тебя. Ты заслуживаешь всего. О боже, мне так чертовски жаль…

— Я хочу, — сказал он, взяв ее руки и целуя свои слезы на ее пальцах, — чтобы ты была так же осторожна со своим сердцем, как с моим. Такая добрая со мной. Почему не с собой?

Ох. Кожа покрылась мурашками.

Ох.

— Я… я не знаю. Может быть, потому что… никто не просил меня об этом. — Она услышала собственные слова. Они звучали жалко. Но это была правда, и Айрик ее заслуживал. — Я не… окей.

Возможно, почувствовав ее инстинктивное желание спрятаться, он удерживал ее лицо повернутым к себе, вглядываясь в нее этими своими глазами, которые пронзали темноту собственным светом.

— Тебе не нужно быть окей, чтобы иметь меня — чтобы мы — имели это. — Он сглотнул, потершись щекой о ее руку, как щенок. — Я тоже не окей — беспокоюсь о еде, опасности, и о том, не забыли ли про нас. Но всё же… я никогда не был так счастлив быть там, где я есть. Потому что здесь я мочь иметь тебя. Я не думать, что мочь чувствовать это. Когда-либо. И всё это не потому, что ты окей. Это потому, что — я думаю — ты тоже несла мою боль. И ты видела мою, даже когда я не хотеть, чтобы ты видела.

Она открыла рот. Айрик провел большим пальцем по ее губе.

— Тебе не обязательно быть окей со мной, — прошептал он. — Это не то, что наполняет мое сердце тобой. Если это случится снова — если твоя печаль прийти — я буду напоминать тебе обо всех твоих частях, которые заслуживать быть живыми и любимыми. — Он приблизился губами к ее уху. — А это вся ты, черанна. Ни одна часть тебя не заслуживает меньшего.

Ее сердце споткнулось, покалывание и головокружение прокатились по телу. Пустота, бывшая мгновение назад, уплотнилась в… нечто.

Была ли это… надежда?

Конечно, ничего не было исправлено. Но и спешки что-либо исправлять тоже не было.