Дино сжал кулак, раздавил печенье с предсказанием в крошево и дал осколкам упасть на пол — в ладони остались только крошки и узкий бумажный листок. Аккуратно взяв его с обоих концов большими и указательными пальцами, он поднёс предсказание к свету приборной панели. — «Не спрашивай, не говори. Всё таится в молчании.»  — Он посмотрел на меня. — Это вообще о чём?

Я пожал плечами, захлопнул дверцу, перешёл улицу и растворился в вихре снежинок.

— 3 —

Не знаю, сколько я шёл и в каком направлении. Метель, при всей своей красоте, лишила меня ориентиров, но дело было не только в этом. Происходило нечто необъяснимое. Хотя я жил в Бостоне многие годы и хорошо знал город, в последние недели чувствовал себя чужаком — потерянной, измотанной душой, бредущей по чужому пейзажу без малейшего понятия о том, где я и что ждёт за следующим поворотом. И становилось хуже. Это было похоже на сон — когда находишься в знакомом месте, в собственном доме, например, и знаешь, что это он, — но он совершенно не похож на то, каким должен быть. Всё ощущалось именно так: мир вокруг, все в нём — и даже я сам. Я понятия не имел, как и почему так бывает, только чувствовал себя неуютно в собственной жизни и в собственной коже. Словно меня каким-то образом переместили в чужое тело и чужую жизнь — без моего ведома и согласия, — и лишь теперь я начинал это осознавать.

В конце концов я набрёл на скамейку, опустился на неё и вытянул перед собой руки так, чтобы ближайший фонарь лучше их осветил. Они были красными и ныли от холода. Нужно было надеть перчатки, подумал я, или хотя бы взять с собой тот кофе от Дино. Вспомнилась Мейбл — интересно, купила ли она пальто на те деньги.

Засунув руки в карманы пальто, я откинулся на спинку скамейки и сощурился сквозь вихрь снежинок. Я заметил фары, медленно движущиеся по авеню в квартале от меня. Улица, на которую я забрёл, была, судя по всему, пустынной — ни машин, ни пешеходов, — и всё же вдруг появилось ощущение, что за мной наблюдают. Я смахнул влагу с глаз и сфокусировался на тёмном силуэте старой церкви по диагонали через дорогу. Огромная и затейливо украшенная, она стояла в тени — зловещий готический собор, закрывавший значительную часть горизонта.

Мысли всё ещё лихорадочно крутились вокруг того, что рассказал Дино, но всё это потонуло во тьме, когда что-то выступило из-за одного из церковных столбов. Пятно красного отделилось от темноты и замерло.

Я медленно подался вперёд. На паперти церкви стоял кто-то в красной толстовке с капюшоном. Маленький. Ребёнок. Просто стоял. Из-за расстояния, метели и туго натянутого капюшона черты разобрать было невозможно. Нельзя было даже понять, мальчик это или девочка. Как бы то ни было, фигура стояла, смотрела в мою сторону — или по крайней мере была повёрнута ко мне — неподвижная и безжизненная, как скульптуры, украшавшие стены и карнизы церкви: следы хмурых ангелов и скорчившихся демонов, взирающих на человечество бездушными каменными глазами. По одному только росту я понял, что ребёнку не может быть больше восьми-девяти лет. Что это дитя делает одно после наступления темноты? Я ждал ещё немного — не появится ли из церкви взрослый, чтобы присоединиться к ребёнку на ступенях, — но никто не вышел.

Вместо этого ночь разрезал чудовищный звук — рокочущий гул механизмов. Скрежет и скрип, вой металла о металл и стон колёс на натянутых тросах — всё это звучало так, словно огромный лифт медленно опускается прямо с небес над головой. Через несколько секунд всё превратилось в оглушительный грохот, от которого, казалось, лопнет череп, — но как только я прижал руки к вискам, звук прекратился.

Голова поплыла, и я почувствовал сильнейшую сонливость. Боясь уснуть или потерять сознание прямо на скамейке, я с усилием поднялся и принялся ходить взад-вперёд, пока ощущение не прошло.

За это время фигура в красном спустилась с церковных ступеней и стояла на краю тротуара на противоположной стороне улицы, опустив голову так, что черт разобрать было невозможно. Я сделал шаг ближе.

Ребёнок повернулся и побежал.

Не раздумывая, я бросился следом, стараясь не отставать, даже когда малыш скрылся за тылом церкви и я обнаружил, что несусь через большое кладбище. Далеко впереди красная толстовка скользила сквозь метель и темноту, как мираж, лавируя между надгробиями с пугающей лёгкостью. Лишь когда я был уже глубоко в чаще могил, я задался вопросом: что я делаю? Зачем я гонюсь за этим ребёнком?