Иногда я думаю, что я социопат. Сестра говорила, что это моя Венера в Скорпионе. Я думаю, это сбой в мозге — что-то, что мать вложила в меня, когда я зачиналась, неуправляемое воображение, которое уводит меня в места, куда я ни за что не пошла бы во плоти, знакомит с любовниками, которых я никогда не полюблю, и с кровавыми сценами, которые я изобретаю в своём мысленном взоре. Тони был всего лишь мечтой — кто-то отстранённый, живущий в богемной субкультуре, в которую я всегда была слишком робкой, чтобы войти по-настоящему, — поэтому я разыгрывала с ним постельные сцены в особом уголке своей головы. Это было безопасно, удобная маска — как мои поддельные норковые шубки, паучьи колье и платиновые парики.

Я следила за Тони неделями. Он никогда не уходил из GiGi's один, но пил молча. Может, создавал картины в уме — решал, использовать масло или акрил, натягивать холст или нет. Перед последним заказом он выбирал ночную спутницу — блондинку, брюнетку или рыжую, всё равно. У всех нужда была написана на лице — но однажды вечером женщина, похожая на мою сестру (её звали Элли), ушла, повиснув на его руке. Я разозлилась на миг, хотя знала, что это не она. Элли ещё зализывала раны после недавнего разрыва с парнем по имени Ронни Бейтман. И даже если это была Элли — она не знала, что я влюбилась в художника, который продавал свои картины в Сохо по субботам и воскресеньям, проводил рабочие дни в полуразрушенной студии-лофте, создавая искусство и занимаясь любовью с женщинами, которые находили его невероятным, — женщинами, которых он выбрасывал, как испорченные кисти.

Каждый вечер в GiGi's я воображала, как посылаю ему записки на влажных салфетках, напитки в запотевших бокалах и, может быть, упаковку презервативов.

Он сдвигал тёмные очки на кончик носа и поглядывал на меня раз-другой — как будто чувствовал притяжение. В ту ночь, когда я взяла его к себе, воздух в GiGi's был другим — словно я перешагнула порог: может, потому что была в чёрном, с серебряным поясом, небрежно обвившим талию, с глазами, обведёнными кохлем. Может, потому что чувствовала себя тёмной, опасной и сексуальной. Я пила виски без льда, пока рядом хихикала драг-квин, а мужчина в парике, сосавший зубочистку, приглашал меня танцевать. Тони просто смотрел в никуда, отбивал ногой такт музыки. Волосы у него были тогда длинные — каскадом тёмно-русых волн по спине. Тёмные очки он носил даже ночью. Однажды вечером, когда в клубе грохотала старая диско-музыка и танцпол был заполнен драг-квинами, я послала ему выпивку. Руки у меня тряслись, в желудке кисло. Я пересекла границу между фантазией и реальностью.

Официантка поставила бокал перед ним и кивнула в мою сторону, когда он что-то тихо сказал ей на ухо. В бокале был бурбон. Он смотрел на него, провёл пальцем по краю, потом сделал большой глоток. Вытер губы и посмотрел в мою сторону. Глаз его я не видела, но тёмные линзы сверкали в мигающем свете стробоскопа. Он усмехнулся с видом человека, который всё понял, встал и направился в туалет.

На обратном пути он зашёл сзади и спросил, жду ли я кого-то. Виски придало мне смелости, и мне было всё равно — я сказала, что ждала именно его. Ни с того ни с сего спросила: — Ты трахал Элли?

Мужчина с чёрными волосами, как у детектива Харриса, в старомодном жилете и брюках подсел неподалёку. Кожа тёмная, в ухе бриллиантовая серьга. Он вытащил бутылку пива со стойки и сделал долгий глоток, не сводя глаз с Тони и меня. Я заметила странную татуировку у него на руке — красный паук на куче костей.

Тони взглянул на него и кивнул. Чуть улыбнулся, потом повернулся обратно ко мне. — Не знаю никакой с таким именем.

Мужчина выглядел заинтригованным, но от него у меня сводило желудок.

— Может, она соврала вам, назвала другое имя.

От выпивки у меня разболелась голова. Мужчина начал казаться мне демоном из какой-то старой сюрреалистической картины. Глаза у него сузились, изо рта потекла слюна. Тони вдруг показался опаснее — взгляд его затвердел. Но меня это не испугало. Я хотела его — что бы ни было.

Он придвинулся ближе. — Какая разница, всё равно? Ты берёшь меня к себе, правда?

— Да. — Я снова подумала — не сестра ли висела на его руке, целовала его щёку сквозь синий дым, кутала плечи в блестящую шаль и встряхивала волосами, когда его рука скользила ей на талию. Живая, она бы никогда не призналась. Теперь не признаётся и во сне, когда является ко мне из своего тайного места упокоения. Тони тоже никогда не скажет мне правды.

К мужчине за стойкой подтянулись другие — все в старой одежде, руки и ноги согнуты под странными углами, глаза лишены эмоций. Странные татуировки — перевёрнутые кресты и окровавленные ножи — расстилались по оттенкам корично-смуглой кожи.

Тони не замечал ничего — просто продолжал говорить со мной, пуская в ход своё обаяние. — Меня только что выселили, не могу потянуть аренду на уличный заработок. — Это он сказал в ту первую ночь. Сердце у меня подпрыгнуло от мысли забрать его к себе и держать, как бездомного кота.