Я смотрю, как он садится в свою машину без опознавательных знаков, но знаю — он не уедет, пока не уеду я. Он будет следовать за мной какое-то время, пока не убедится, что я достаточно далеко от этого места, — поэтому я включаю передачу и медленно трогаюсь. Петляю по нескольким улицам и выезжаю на Пятую авеню. Чёрные пары прогуливаются по авеню, везут детские коляски, несут стаканчики из пенопласта. Молодые люди собираются у бодег. Старики постукивают тростями по запятнанным тротуарам, хмуро косятся на граффити на кирпиче. Гарлем живёт своей красотой — гордые, стойкие и нередко трагические люди. Место многообразия, истории, джаза, искусства и энергии. Его тёмные места в такое утро уходят в тень, растворяются в небытии, и жизнь здесь бьёт ключом, на виду. Смерть — молчаливый наблюдатель в тени, в таких местах, как та церковь.

Смотрю в зеркало заднего вида. Детектив всё ещё за мной — держится до самого Гуггенхайма, потом исчезает в какофонии такси и грузовиков доставки. Интересно, есть ли у него жена или подруга, — трудно ли ему любить кого-то, когда его руки всегда в крови, когда смерть всегда на шаг ближе. И даже если кто-то есть — не остаётся ли он одиноким, потому что грязь и разврат города владеют им, потому что его душа принадлежит ему, а сердце закопано в земле вместе с мёртвыми?

Но сейчас мне не до этого. У меня есть дела. Есть свои демоны, с которыми надо побороться.

3

Я поднимаюсь по лестнице — осколки света ведут меня вверх. Вытаскиваю камеру из кармана и фотографирую абстрактные узоры, которые солнечные лучи рисуют на старых деревянных ступенях, но вскоре понимаю, что нужно перевести дух, и на минуту прислоняюсь к перилам. Лифт сломался прошлым летом. Управдом обещал починить, но, как и всё остальное — разбитые окна, входная дверь, которая не запирается, и текущие краны, — так и не сделал. От управдома всегда несёт спиртным. Он живёт в сырой комнате у коридора внизу и похож на крыс, которых я видела, снующих по двору.

Детектив Харрис приходил к нему несколько раз. Я слышала, как они разговаривают под моим окном, и невнятные слова управдома: — Никто никогда не приходил. Я слышу всё с тех пор, как лифт сломался, — каждый шаг на этих лестницах. Никого не было.

Я думаю о том, как детектив Харрис карабкается по стропилам старой церкви или спускается в её недра. Интересно, что ещё он там нашёл, — не заглядывали ли на него жуткие вещи из тёмных углов, не были ли там спрятаны древние злые реликвии. Спасает ли он сейчас кого-то от зла? Он ангел, который смотрит за мной?

Тони проснулся. Слышу, как он напевает что-то из Боба Дилана — спрашивает, каково быть совсем одному.

Он встречает меня у двери. Глаза сонные, волосы растрёпаны. Что-то у него на уме. Он смотрит сквозь меня, когда говорит: — Я сварил кофе. Ещё горячий.

— Ты голоден? Я могла бы приготовить. — Прохожу мимо, совершенно не заботясь о том, голоден ли он. Думаю о детективе, о женщине из снов. Думаю о том, где закопаны кости моей сестры.

Ощущение такое, что Тони — призрак, отблеск кого-то, кого я когда-то любила, или никогда не любила вовсе и приняла за другого. Я ничего не чувствую — даже когда он трахает меня. Интересно, знает ли он. Интересно, верит ли, что я всё ещё хочу его. Я всегда говорю себе, что это последний раз, но не ухожу. Существую вместо этого внутри оболочки жизни, которую мы создали.

Он принимает мою холодность — наверное, думает, это из-за того, что случилось с сестрой. Может, так и есть — может быть…

— До вечера. — Он подхватывает ключи со стола и скользит прочь — как привидение, как что-то, что я придумала. Но он же не может быть сном, правда? Мои сны гораздо ярче, чем он.

Я слушаю его шаги на лестнице и радуюсь, что он оставил меня одну.

Поначалу я думала, что он загадка, вызов. Меня привлекала его высокомерность — то, как он не замечал меня, когда я заходила в GiGi's на Бауэри. Все остальные смотрели на меня — девушку с буйными рыжевато-золотыми волосами, стройную, крепкую, в египетских украшениях и леопардовых сапогах, модного фотографа, опубликованного в бесчисленных независимых журналах, чьи работы украшают офисы в Даунтауне с дешёвой арендой и галереи на краю элитного мира. Девушку, которая на этом не зарабатывает ни копейки и всё равно вынуждена работать на полную ставку в затхлом офисе — и каждое утро, просыпаясь, говорит себе, что это убивает её, но продолжает, потому что надо отбыть свой срок, рабски заработать чек к концу недели, травить свой творческий дар, а однажды быть погребённой на участке, который никто не посетит.

Держаться за художественное видение, не поддавшись соблазну, — та ещё задача. Я не хочу, чтобы мои работы подходили под тему игровой комнаты какого-нибудь богатого яппи; не хочу, чтобы они выглядели мило или модно. Это было бы предательством. Я бы потеряла чёртову душу. Это делает тебя голодным, приводит в места, куда большинство людей не хотят идти, и заставляет людей называть тебя эксцентричной.

Раньше я обходила бары нижнего Манхэттена — до того, как Тони въехал ко мне, до того, как пропала сестра, — искала острых ощущений, играла в игры с мужчинами, уставала, когда они становились слишком зависимыми. Я умею быть холодной, бесчувственной. В глубине сознания, в туманной фантазии, я оставила кого-то мёртвым в переулке и ушла с его кровью на ботинке. Может, я заблокировала это воспоминание, потому что содеянное слишком чудовищно, — но в глубине души знаю, что это всего лишь сон о вине, не реальность, злое нечто в моей душе.