Кажется, этот снег никогда не прекратится, и Нью-Йорк навсегда останется миром, покрытым белым, — потерянный навсегда, отрезанный от всего остального мира, новая Атлантида, исчезнувшая, но не совсем забытая, — её жители и наследие станут материалом для легенд и загадок.

Лицо у Даниэля осунулось, глаза красные. Он потягивается и зевает, пока я думаю о пустых этажах в здании — как демоны и тёмные ангелы могут заселять сырые и пыльные квартиры снизу.

— Даниэль, ты проверил четвёртый и пятый этажи? Кто-то — что-то — может прятаться там.

Он кивает. — На четвёртой площадке — стальная решётка. Заперта в трёх местах. Ни под ней, ни над ней не пройти. Если бы они попали через пожарную лестницу и залезли в окно — вниз по лестнице им не спуститься. Не беспокойся.

— Но если это нечто сверхъестественное, если это кто-то с магической силой…

Он закатывает глаза. — Ну, тогда нам, должно быть, ничего не поделать, правда? Ну же, Джина, не стоит снова идти туда.

— Надо. Тебе нужно открыть разум и вспомнить то, что твоя бабушка говорила тебе, — то, что ты забыл, уйдя из дома.

— Слушай, я устал. Поговорим, когда посплю пару часов. Мы заперты и забаррикадированы — никто сюда не войдёт. Пока сидим здесь — мы в безопасности. Ты справишься, если я посплю?

— Я могу о себе позаботиться.

Он улыбается. — Конечно. Разбуди, если что-нибудь случится. Если только Дракула не появится — дай поспать.

— Сейчас не может, — говорю я с усмешкой, — сейчас день.

— Поговорим, когда проснусь. Диван удобный?

— Если хочешь — моя кровать свободна. Простыни стирали позавчера, одеял достаточно. — Думаю о том, как делила эту кровать с Тони, с призраком, с учеником Мохо ДеКанна. Смеялся ли Мохо, наблюдал, когда мы с Тони были вместе? Подглядывал ли из тёмного угла, из-за штор?

— Спасибо. — Даниэль медленно идёт ко мне, останавливается передо мной и мягко целует меня в губы. Смотрит почти застенчиво, потом отступает, разворачивается и исчезает в коридоре.

Я смотрю на снег — всё ещё ровно падающий, кружащийся и оседающий. Присаживаюсь на подоконник и тянусь за чашкой кофе. Должно быть, оставила её здесь прошлой ночью. Может, она простояла здесь несколько дней — не уверена. Поднимаю — чувствую крепкий аромат. Чуть тёплый. Неплохо.

— Джина. — Мягкий голос снизу. Вижу что-то тёмное, движущееся в густом снегу — чёрное пятно в бесконечном белом. Ты устала, говорю я себе, — может, ты ещё спишь и видишь сны, всё ещё свернулась рядом с Даниэлем на диване.

Но я чувствую это. Чувствую его. Он идёт. Мохо ДеКанн.

Порыв ветра раздвигает снег — и на миг я вижу его там: костюм рубежа веков, широкополая шляпа прикрывает глаза. Он поднимает кривой палец и качает им туда-сюда — как строгий родитель. Потом его язык медленно высовывается изо рта — ловит снежинки, как мог бы ребёнок. Язык у него в крови — пятнает снег, — потом кажется, удлиняется на несколько сантиметров — прежде чем я слышу смех. Со змеиным языком, мерцающим и скользким от льда и крови, он идёт к зданию долгой жуткой поступью — пока я больше не могу видеть его с моей точки.

Но слышать — слышу.

Внизу в вестибюле слышен звук открывающейся, потом закрывающейся двери.

Шаги — медленные и намеренные — поднимаются по ступеням… одна за другой.

— Джина. — Голос у него детский, но ужасный одновременно.

— Джина, — говорит он снова. На этот раз — голос демона.

Трясясь без остановки, я иду к двери и смотрю в глазок.

Он согнулся — язык облизывает дырочку.

Когда я отшатываюсь — кричу: — Даниэль! Даниэль! — И всё же голос мой такой тихий — будто я почти не издаю звука.

Дверь трясётся. Ручка поворачивается. Что-то проникает в замочную скважину — розовое, мокрое и змееподобное, — и я слышу снова его смех, дыхание тяжёлое и клокочущее по ту сторону тонкой двери, отделяющей нас. Язык устремляется ко мне — скручивается, тянется, хочет обвиться вокруг шеи.

Что-то сжимает горло — густое и мокрое, — сжимается и душит меня, тянет вниз в холодную и нескончаемую тьму.

— Даниэль!

Я чувствую давление на плечи, ощущение — меня трясут. — Джина! Проснись!

Тьма становится светом, и я вижу стоящего передо мной Даниэля. — Какого чёрта, Джина? Ты теперь ещё и лунатишь?

Пока всё проясняется и разум обрабатывает произошедшее — я отворачиваюсь и смотрю на дверь. Она закрыта — заперта, нетронута. — Он был здесь. Он пытался войти. Его чёртов язык лез через замочную скважину, он… он касался меня. Моего лица, он… смотри — лицо у меня ещё мокрое.

Он касается моей щеки. — Ты плачешь. Разве ты не знаешь, что плачешь?

Я нерешительно прикасаюсь к лицу дрожащими руками. Он прав. Слёзы. Я плачу и даже не осознавала этого. — Но я видела его, — говорю я тихо. — Даниэль, я чувствовала его.

— Мохо ДеКанн? — спрашивает он.

Я киваю.

— Слушай, подруга, тебе нужно выбить это из головы. Когда такое засело в голове — трудно избавиться, понимаешь?

— Да неужели? Я-то думала, что всё это ерунда.