С ушами, звенящими от выстрела, иду на кухню, открываю ящик и вытаскиваю разделочный нож. То, что мне нужно сделать, — безумие, и я это знаю, — но это уже не может меня остановить. Беру из шкафа одну из больших сумок и медленно иду по коридору, через гостиную — к лестничной площадке. Никого нет рядом с Дэйвом. Кто-то говорит — Мартин ушёл. Копы бегут из здания, садятся в полицейские машины, другие идут пешком по улице. Криминалисты собрали образцы и поднялись по лестнице в поисках улик. Кажется, никто не замечает меня.

Я опускаюсь на колени рядом с Дэйвом. Глаза у него открыты, со щеки тянется слюна. Он хватает меня за руку. — Ты мертва, ты, блядь, мертва.

Я снова смотрю на него вниз — глаза закрыты. Руки по бокам. Я делаю глубокий вдох, потом вгоняю нож в его и без того повреждённую грудь. Пока желчь поднимается к горлу — давлю её и начинаю резать — отделяя сердце от окружающих артерий. Давясь, откладываю нож в сторону и медленно поднимаю орган. Бережно держу в дрожащих ладонях, опускаю его в сумку.

Рядом теперь только Даниэль и несколько фельдшеров, которые изо всех сил стараются его спасти. Подходя ближе, вижу, что они склонились над ним — загораживая обзор.

— Всё нормально, — говорю ему тихо — хотя он, может, уже умирает.

Мой шок и горе уже превратились в ярость и решимость — напоминают мне о том, что нужно сделать, о том, что я должна.

Покончу со всем этим раз и навсегда — или умру, пытаясь, и брошу кости на кон на той стороне с Мохо ДеКанном и его дьяволами.

Незамеченная, я прижимаю к груди окровавленную сумку и выхожу на снег.

27

На мне нет ни пальто, ни перчаток. Термометр на вывеске у магазина на углу показывает минус девять по Цельсию. Должна была замёрзнуть — но слишком много адреналина, чтобы чувствовать что-то, кроме ярости и ненависти к человеку, который застрелил Даниэля, — к самому Мохо. Мне нужно в церковь. Анна была там, когда я вырезала сердце. Она показала мне вещи, которые я не могла понять — до сих пор. Теперь я знаю, что нужно делать. Я видела, как она выливала кровь из сердца Дэйва над алтарём, бросала засохшие лепестки в алые лужи и закапывала жуткую вещь в снег у каменных стен церкви. Она говорила мне: «Делай, как я показала, — и мир будет в безопасности от Мохо, от Мартина».

По обычно оживлённой авеню ходят несколько человек — но, кажется, не замечают меня на ступенях дома. Жду, пока они добредут до угла, прежде чем ступить на тротуар, даже не зная, с чего начать.

Машину я не могу вести. Улицы опасны. Автобусы и метро, наверное, не работают. Как, чёрт возьми, добраться до Гарлема? Что-то внутри говорит — мне суждено вернуться в церковь и что каким-то образом я туда доберусь. Смотрю на снег у ног — вижу что-то блестящее в белизне. Нагибаюсь. В снегу — крошечный амулет: клетка с птичкой, красный с серебристыми крапинками, мерцает. Поднимаю — не могу оторвать от него взгляд. Когда-то я потеряла похожий амулет в снегу — в детстве, ещё в начальной школе. Глядя сейчас на этот — возвращаюсь мысленно к тому времени, когда мы с Элли ходили в аптеку на углу после ужина каждый вечер.

Её держала пожилая пара — магазин был хорошо снабжён сладостями и леденцами. Там был старомодный содовый фонтан, где на блестящих стойках подавали мороженое и картошку, а на стойке стоял жевательный аппарат, набитый жвачкой — всего за пять центов. К жвачке всегда прилагался маленький пластиковый амулет. Мы с Элли жили ради этих вещей — ящики были у нас набиты ими. В холодный декабрьский вечер маленький амулет — красный с серебристыми крапинками — упал мне в ладонь, когда я опустила монетку и покрутила ручку. Я сунула его в карман — рада была красивому сокровищу. Мы пили газировку и хихикали, когда в магазин заходила пара старшеклассников — загорелых, в обтягивающих джинсах. — Вот этого возьму, — прошептала мне в ухо Элли, когда тот, что выше, улыбнулся в нашу сторону. — В твоих мечтах, — прошептала я в ответ, кивая на длинноногую болельщицу, которая зашла в магазин и взяла парня под руку.

Не растерявшись, мы допили газировку, потом час или больше разглядывали комиксы на деревянных стойках в глубине магазина. Когда чёрно-белые часы над фонтаном показали семь — мы быстро расплатились за выбранные книжки и пошли домой: хихикали, толкали друг друга и веселились с той невинной, беззаботной лёгкостью, которой никогда по-настоящему не узнали бы снова. Папа ждал у двери, и как всегда ругал за то, что мы задержались, — глаза у него блестели: наверное, вспоминал, что сам делал то же самое в детстве. Когда я добралась до своей комнаты — залезла в карман. Амулета не было. В ту ночь пошёл снег, потом несколько недель стояла зима. Тротуары оставались в снегу, пока не пришла оттепель, — до другого вечера, когда мы с Элли снова зашли в любимый магазин. Я всегда смотрела под ноги, когда ходила, — и той ночью наблюдала, как тающий снег стекает с тротуара в канавы. Нашла свой потерянный амулет поверх сугроба. Он был таким же совершенным и блестящим, как в тот момент, когда упал мне в ладони недели назад.