Я вдруг вспоминаю о снимке, который сделала тогда с чернокожей женщиной на Canal и Бродвее, — и это возвращает меня в настоящее. — Блин, мой фотоаппарат. — Пальто лежит у меня на коленях. Лезу в карман, достаю цифровой аппарат, потом откидываю пальто в сторону. Бросаюсь к столу у книжного шкафа, включаю компьютер и вставляю карту памяти в гнездо. Это был последний снимок. Открываю файл. На фотографии нет красивой чернокожей женщины — только маленький азиат с ожерельем в руке, за ним — ряды украшений на крючках.

Но Рико говорил, что тоже её видел.

— Рико, просыпайся.

Он трёт глаза, потягивается и зевает. — Снег кончился?

— Немного поутих, но сейчас очень холодно. — Прикусываю губу. — Я сфотографировала чернокожую женщину, но… — Она ангел или демон? Это часть болезни, унаследованной от матери? Нет — Рико тоже её видел.

— Какую чёрную женщину? Я знаю много чёрных женщин — сам будучи чёрным мужчиной и всё такое, понимаешь.

— Ту, что на фотографии у Элли. Умершую. — Я скрещиваю руки и съезжаю по спинке кресла.

Рико садится. — Мы с тобой на одной волне — два человека, которые не перестали верить в истории с привидениями. Мы как дети, которых в темноте бросает в дрожь от страха, которые боятся вещей, о каких другие давно не думают.

— Да, мне всё ещё десять лет, я всё ещё прячусь под простынями с лучшей подругой и говорю об этом, потому что знаю — это правда. — Это ощущается естественным — столь же нормальным, как если бы двое людей обсуждали снимки, сделанные ими с Бруклинского моста под полной луной или у собора на Пятой авеню на закате. — Ну вот, что думаешь? Её там нет — только азиат со своим товаром.

— Не уверен, что она хорошо бы фотографировалась — будучи мёртвой и всё такое. Логично — там ничего нет, да? — Он рассеянно почёсывает подбородок. — Она просто вроде как плывёт по улице. По крайней мере, с тобой разговаривает. Со мной — исчезает, стоит сделать шаг навстречу. Странно, — но я её не боюсь, не так, как должен был бы бояться призрака. Думаю, тебе нужна специальная плёнка, понимаешь.

— Может быть. Но я читала — иногда такое проявляется — как туман или всё размытое — что-то в этом духе. — Он прав. Разве не должен нас пугать призрак мёртвой женщины?

— Может, мы оба сумасшедшие. — Он снова ложится, закрывает глаза. — Наверное, мои поганые гены и всё выпитое и накуренное. У тебя — может, просто горе, и всё.

Я закатываю глаза, но Рико не видит. — Ладно, оставь. Ты когда-нибудь думал, что Рай и Ад — по крайней мере, частично — прямо здесь?

— Что ты несёшь пьяному и полусонному человеку?

— Ладно, Рико, я серьёзно.

— Я всегда так думал, — говорит он сонно, — с тех самых пор, как в детстве ездил на том автобусе.

— Спи.

Глаза Рико открываются и закрываются. — Спокойной ночи. — Через секунды он храпит. Скорее всего, не вспомнит ни слова из того, что я говорила, когда снова проснётся.

Я иду к окну. Тени колышутся на льду и снегу, и несмотря на ранний час, несмотря на холод, люди ходят по улицам. Мужчина в длинном пальто и широкополой шляпе смотрит вверх, наши взгляды встречаются — и мне кажется, что его глаза краснеют. Демон под моим окном или просто игра света? Опускаю жалюзи. Снизу нарастает вой. Просто воображение превращает ветер в то, чем он не является, — говорю себе. Но страх всё равно течёт по мне, и я думаю — всегда ли мне будет так страшно.

Возвращаюсь к креслу, накрываю колени пальто и закрываю глаза. Думаю о Рае и Аде — не уверена в том, куда всё движется, и не выйдет ли это из-под контроля.

Приветствую сон и обещаю себе, что завтра встречу мир лицом к лицу. Разберусь с этим — что бы ни было.

13

Должно быть, я провалилась в глубокий сон — когда я проснулась, солнце уже вышло. Снег снова слегка идёт, и по радио синоптик говорит, что два шторма уже прошли над Нью-Йорком. Приближается ещё один, — вот почему снегопад был таким неровным последние пару дней. Рико стоит посреди моей гостиной — волосы мокрые, полотенце обёрнуто вокруг талии. Пьёт кофе с отсутствующим взглядом — напоминает мне персонажа с картины, которую я однажды видела в Метрополитен. Это была выставка американского искусства эпохи промышленной революции. На нескольких полотнах чёрные люди пахали землю и работали на железной дороге. У мужчин были мрачные тёмные глаза и крупные руки. Тяжесть их повседневного труда была вписана в их лица — но их сила и достоинство были столь же очевидны — в том, как выгибались их спины, в том, как они стояли — гордо и при этом всегда в борьбе. У бедного милого Рико был тот же взгляд, те же шрамы, которые угнетение и унижение оставляют на человеке. Интересно — думает ли он обо всём этом, или простое ежедневное выживание требует всего его внимания.

— Утро, — говорит он, когда видит, что я смотрю на него. — Блин, этот душ — самое то. Жизнь на улице мешает оставаться ухоженным, понимаешь.