Я добралась до дома мамы ещё до того, как упали первые крупные капли. Пригнулась под козырьком над входной дверью родителей и чуть не ввалилась внутрь, когда Питер её открыл.

— Выглядишь неважно, — заметил он.

— Она встала?

Он кивнул и впустил меня.

Я вошла в то, что когда-то было моим домом. На стенах висели фотографии — некоторые со мной. Мама вставила в рамку мой рисунок осеннего листа, который я нарисовала в пятом классе. Была там и общая фотография: я, мама, Джейк, без Питера, зато с биологическим отцом — у Гранд-Каньона, мне тогда было года четыре.

Я уже не помнила ту поездку — если вообще когда-нибудь её помнила: в четыре года мало что остаётся в памяти. Но фотографию я помнила. Фотография и была настоящей памятью. Куда бы она делась, если бы её не было здесь, у мамы? Убрали бы в коробку? Осталась бы только в моей голове?

Этот мир был так далёк от того места, где я побывала сегодня. Здесь не было бетона. Здесь никогда не было костей и крови.

Я ощутила то самое внутреннее трение, которое часто чувствовала в начале работы медсестрой: пыталась удержать в голове два мира одновременно. Мир, который я знала всю жизнь, — с уютными диванами, на которых можно сидеть и смотреть новости про то, что происходит с кем-то другим, где всё это кажется далёким, будто по телевизору. И мир, где пьяные пытаются тебя ударить, где люди становятся оранжевыми, когда отказывает печень, а потом теряют контроль над собой и умирают.

Это было немного похоже на жизнь заключённого. Как только ты увидел, что внутри, внешний мир уже никогда не будет прежним.

— Эди! — мама заметила меня, когда я вошла в гостиную.

— Привет, мам, — я улыбнулась и наклонилась, чтобы обнять её, словно пробираясь сквозь туннель из своей нынешней жизни — жестокой и странной — в это воспоминание о прошлом. Двухмерные фотографии. Раскрашенные листья. Аккуратно подписанные баночки с песком из отпусков.

Мама улыбнулась.

— Как прошёл день? — она похлопала по дивану рядом с собой.

— Хорошо, — солгала я и села.

***

Весь день я болтала с мамой. Сейчас она казалась ещё меньше, даже меньше, чем на ужине в начале недели. Я вспомнила греческий миф о Тифоне, который жил вечно, но всё время старел и в конце концов съёжился до размеров сверчка. Мама ещё не дошла до этого, но дойдёт — если только рак не опередит.

— Знаешь, Эди, я всё думала о твоём детстве. Прости, что тебе было нелегко…

Она продолжала говорить, но мои мысли унеслись прочь. О боже. Этот разговор? Я слышала, как его ведут другие — стояла в стороне, заглядывала в комнаты, сидела прямо за дверями, но сама никогда его не вела. Наполовину исповедь, наполовину просьба об отпущении. Приведение дел в порядок.

— Не хочу ворошить прошлое, — выпалила я громче, чем собиралась. Мама моргнула.

— Ты была отличной мамой. А я — отличным ребёнком.

— Но…

Я покачала головой.

— Молчи.

Дело не в том, что без этого разговора она не могла умереть… но сам разговор становился ещё одним шагом по дороге неизбежности. Принятием того, что происходит. Пути назад уже не будет. Мне было всё равно, какие опухоли сейчас разрастаются в ней, — я всё ещё не сдавалась.

Даже если она уже сдалась.

Мама покачала головой, улыбнулась и похлопала меня по руке — её рука была тонкой, как веточка, а кожа — прозрачно-белой.

— Расскажи про новую работу. Там доктор симпатичный?

Мама спрашивала меня об этом про каждую мою работу, где я была медсестрой.

— А-а, — я закатила глаза для комического эффекта и усмехнулась.

— Ладно, да. Симпатичный.

Мама торжествующе хихикнула.

— Рассказывай про него.

— Ладно.

Мы болтали о пустяках, пока мама не начала уставать, под бдительным взглядом Питера. Когда она захотела снова прилечь, я ушла. Питер даже обнял меня на прощание. Я постаралась обнять его в ответ искренне.

К тому времени, как я добралась домой, дождь лил уже вовсю. Я бежала от вокзала до своей двери, а оказавшись внутри, начала собираться. Надела ремень с серебряной пряжкой и серебряный браслет, который Ашер подарил мне на Рождество — казалось, с тех пор прошла целая жизнь. Сняла со стены серебряный крест и сунула в сумку. Я не очень представляла, как добраться до крепости Рейны. Достала телефон, чтобы написать Ашеру.

В дверь постучали. Может, он избавил меня от необходимости писать, ха. Я подошла к двери и посмотрела в глазок.

Увидев, кто там, я тут же стала защёлкивать все цепочки, которые установила.

— Эди! — возмутился Ти с той стороны, услышав, как я вожусь с замками. Тот Ти, что был прошлой ночью, не мог со мной говорить, верно?

— Ти, где ты был прошлой ночью? — спросила я через закрытую дверь. Хотя, пожалуй, лучше было бы спросить, кем он был.

— Эди, да ладно тебе. Впусти меня.

Он ударил по двери, и я вздрогнула.

— Зачем ты пришёл? — крикнула я через дверь.