Я шагнула в эту странную комнату, пригнувшись так низко, что едва не касалась головой покрытого плесенью потолка.

— Usted está aquí.

Женщина, которая звала нас, сидела в дальнем углу. Из-за солнечного света ночное зрение у меня пропало, и в полумраке я различала лишь её сгорбленный силуэт.

Олимпио заговорил первым:

— ¿Abuela, por qué estás aquí?

— Me perdí y me lastimé, — ответила она.

Олимпио посмотрел на меня:

— Наверное, она из Текато-Тауна. Заблудилась и поранилась.

Я повела лучом фонарика, приглашая её подойти ближе. Она вскинула руку, заслоняясь от света, и отпрянула.

— Простите, бабушка, — тихо сказал Олимпио.

Она съёжилась в углу, закутанная в чёрное одеяло. Глаза у неё были запавшие, редкие седые волосы вились сальными колечками вокруг лица.

— Может, она подойдёт ко мне? — спросила я у Олимпио, не сводя с женщины глаз. Пусть я и не собиралась становиться героиней фильма ужасов, но видела их достаточно, чтобы знать, что нельзя отводить взгляд.

Она что-то пробормотала, и Олимпио перевёл:

— Говорит, у неё болит лодыжка.

— Пусть покажет.

Олимпио спросил её, и она, тихонько шипя и постанывая, как обиженная кошка, приподняла одеяло и вытянула ногу.

Лодыжка была распухшей и красной. Точно воспаление, и, скорее всего, не на ранней стадии.

— Чёрт.

Она снова заговорила, и Олимпио кивнул:

— Говорит, что не может идти.

Я сглотнула. Здесь ужасно воняло, мы зашли так далеко, и эта хрупкая старушка точно не сможет выбраться сама.

— Только не говори, что ты об этом думаешь, — взмолился Олимпио.

— Думаю. — Внезапно, несмотря на жару, мне захотелось, чтобы на мне были длинные рукава и джинсы. Защитный костюм. Лучше — полный комплект биозащиты. Я отдала фонарик Олимпио. — Обратно будет долго идти.

— Уж я-то знаю.

Я подошла к ней поближе, туда, где лежал единственный клочок тени. Жестом показала, что ей нужно постараться встать. И затем, несмотря на вонь и подступающий ужас, протянула к ней руки.

Одеяло там, где она на нём сидела, было влажным. Я не знала, вода это, моча или что похуже.

— Господи, — выдохнула я, словно это слово могло придать сил, и тут же стиснула зубы, чтобы не вдыхать этот запах.

Её костлявые руки вцепились мне в шею, ногти царапнули кожу. Я сделала неловкий шаг, и она потянула меня на себя, помогая себе всем телом. От этого рывка спина, и без того ноющая от того, что я столько времени шла, согнувшись в три погибели, будто взорвалась болью. Она вцепилась в меня, подтянулась вперёд и выдохнула что-то, в чём я безошибочно узнала ругательство.

***

Путь в туннель и так казался бесконечно долгим, но обратно… тащить на себе женщину, от которой несло сыростью и чем-то затхлым, которая цеплялась за меня, будто хотела вскарабкаться по мне, как по дереву… единственное, что удерживало меня от рвотного рефлекса, был ужас от мысли, что вместе с этим выдохом я могу втянуть в себя что-нибудь лишнее: уголок её одеяла, прядь слипшихся волос… Поэтому я терпела, стиснув зубы, и молчала.

Олимпио вёл нас шаг за шагом, каждый шаг давался с трудом. Пыль въедалась в кожу, влага с её одежды пропитывала мою. Поворот за поворотом и вот наконец перед нами показался выход. Круглый проём, залитый солнцем, казался чем-то почти священным. Свежий воздух врывался внутрь, и пусть он был горячим, как из печи, — мне было всё равно. Свобода была так близко.

— No quiero ir por ahí.

— Она говорит, не хочет туда выходить, — перевёл Олимпио, вынуждая меня наконец заговорить.

— Скажи ей, что там она умрёт, — процедила я, поворачивая голову так, чтобы слова звучали хоть чуточку мягче, и одновременно подталкивая её ещё на шаг вперёд.

— Odio el mundo, me dará la bienvenida a la muerte.

— Говорит, ей всё равно. Что она не любит этот мир.

Я бы сейчас с ней поспорила разве что в мыслях: в эту минуту я этот мир тоже не особенно любила. Но позволить ей умереть в ливнёвке я не могла.

— Скажи ей, что я ужасная, злая и всё равно вытащу её прокажённую задницу от сюда. Только скажи это как-нибудь помягче.

Олимпио фыркнул и, судя по всему, сделал, как я просила. Она не перестала сопротивляться, но я всё равно выволакивала её, шаг за шагом, пока наконец не вытолкнула на солнечный свет.

Слава богу. Мы выбрались. Я стояла, стараясь дышать как можно осторожнее, но всё равно жадно глотала этот горячий, пыльный, самый прекрасный на свете воздух. Я не отпускала её не потому, что боялась, будто она уползёт обратно в свою бетонную нору, а потому, что знала: если я её опущу, у меня уже никогда не хватит духу снова её поднять.

— И что теперь? — спросил Олимпио.

И правда, что теперь? Стены ливнёвки были крутыми. Я была выносливой, но не сильной.

— Есть какие-нибудь гениальные идеи?

— Подожди тут. — Олимпио сунул фонарик в карман и ловко полез вверх по стене.