Внизу мы направились к трём круглым металлическим туннелям, уходившим под улицу и дальше вниз. Они выглядели как начало какой-то мрачной шутки: будто дьявол предлагает тебе выбрать дверь.

— Откуда ты столько всего знаешь? — спросила я.

— Все тут играют в детстве. Когда ты маленький, тебе рассказывают истории про Ла Льорону, те самые, которыми мамы пугают, чтобы ты не ходил сюда. Когда становишься старше, приводишь сюда других ребят, чтобы побить их. — Мы сделали несколько шагов внутрь туннеля. — Он выходит на той стороне центра города. Я знаю, где выход, но никогда не проходил весь путь до конца.

Входы в туннели были покрыты граффити, на полу валялись камни и битое стекло. Я заметила оранжевый колпачок от инсулинового шприца.

Олимпио продолжал:

— Здесь много эха. Здесь точно обитают призраки. Хотя я иногда думал: а вдруг все эти звуки, которые ты слышала, были просто тем, что в конце туннеля кого-то избивали? — Он включил фонарик. — Теперь мы просто пойдём обратно тем же путём, только под землёй. Смотри под ноги, тут полно игл.

Мы шли медленно, пригнувшись, и перед каждым шагом водили фонариком по полу. Запах здесь стоял металлический, будто во рту чувствуешь вкус свежей крови, с примесью мокрой ржавчины. На полу валялись небольшие ветки, я гадала, откуда их принесло, где вообще ближайший парк? Ещё тут были презервативы, погнутые ложки, изредка попадались стреляные гильзы. Граффити предупреждали, что это территория «Трёх крестов», потом «Рейнас», потом шли другие имена, выцветшие и неразборчивые. Надписей было столько, что становилось ясно: на самом деле тут никто не правит.

— Почему она плачет? В твоих историях? — прошептала я Олимпио, и шёпот поплыл вокруг, словно эхо в дышащем лёгком.

— Кто-то убил её детей.

— Ослица?

— Нет. Ослиная Леди — она по ночам под вокзалом. Она другая. Кто-то застрелил её осла, а потом она сама стала им… Не спрашивай меня как. — Он обернулся, посветив фонариком себе в лицо: тени легли так жутко, что казалось, будто из темноты смотрит кто-то чужой. Он заговорил снова, медленно, будто ему стоило усилий объяснять всё тому, у кого, по его мнению, совсем нет воображения. — Ла Льорона влюбилась в того, кто её не любил. Она убила своих детей, чтобы быть с ним, но он всё равно её не полюбил. Тогда она покончила с собой, и теперь бродит у рек и хватает чужих детей. И это место иногда бывает похоже на реку.

Он опустил луч фонарика к полу и пошёл дальше.

— Это же старая легенда. Вроде бы она случилась где-то далеко отсюда?

— И что?

— Да просто… вряд ли она теперь бродит по ливнёвке там, где зимой бывает снег.

Олимпио бросил на меня сердитый взгляд через плечо.

— Я уже ничего не слышу… давай вернёмся, — сказал он, и тут вой накрыл нас, раскатившись эхом по узкому туннелю.

Я вскрикнула, Олимпио подпрыгнул, и фонарик выпал у него из рук, звякнув о металлический пол.

— Тсс! — Я схватила фонарик.

— Пошли, пошли, пошли… — Олимпио дёргал меня за рукав, пытался выхватить у меня фонарик, его пальцы скользили по моим.

— Подожди, ладно? Кто там?

— Una abuela, — донёсся голос. — ¡Una abuela necesitada!

Я посмотрела на Олимпио с просьбой перевести.

— Она говорит, что она бабушка и ей нужна помощь.

— Ну, ладно. — Это всё равно было жутко, но я бы предпочла говорящего призрака безликим всхлипам. Я сделала ещё несколько шагов вглубь туннеля, Олимпио поплёлся за мной. Когда я замедлилась, он врезался мне в спину.

Мы дошли до развилки, где туннель разделялся на два рукава.

— ¿Vas a venir? — прозвучало снова.

— Она спрашивает, идём ли мы, — пояснил Олимпио. Голос, конечно же, доносился из более тёмного прохода. Олимпио остановил меня. Он подобрал ветку и положил её концом в ту сторону, откуда мы пришли.

— Чтобы знать, куда возвращаться.

И мы шагнули в темноту.

***

Женщина всё повторяла и повторяла эти слова, и я уже думала, что скоро выучу их наизусть, вдобавок к «sangre» и «mija». Возможно, я буду слышать их во сне. А может, это будут последние слова, которые я услышу в жизни, если воображение Олимпио не так уж далеко от истины.

Я старалась не показывать, что мне страшно, но моё воображение было ничуть не хуже его; хуже того, что я уже видела по-настоящему страшные вещи. Кружащиеся Тени, которые норовили утянуть тебя вниз, зубы разъярённого оборотня, клыки вампиров, рак — всякое, что хотело вцепиться в тебя и грызть.

Становилось жарче, запах делался всё невыносимее, и вдруг впереди появился свет.

— ¿Vas a venir?

Солнечный свет лился сквозь решётку ливнёвки наверху, но освещал лишь квадрат на противоположной стене. Гектор ошибался насчёт оружия в этих туннелях, зато мусора тут было предостаточно, всё, что валялось на улицах, рано или поздно оказывалось здесь. Воняло невыносимо. На небе не было ни облачка, но вода каким-то образом задерживалась тут, собираясь в отвратительные лужи, скрытые под мусором или, казалось, состоящие из него.