Зрение полностью меркнет, но я вижу его силуэт надо мной. Правда, мои глаза уже не могут различить черты лица. Всё, что я вижу, — лишь тень, но я знаю: он приветствует меня на пороге смерти. Наконец-то я воссоединюсь с ним в небытии. Жаль, что Смерть была изгнана. По крайней мере, тогда я смогла бы отыскать его в загробном мире, но Хрейнаста отняла у меня абсолютно всё. Мое детство, мою веру, моего мужа, мою вечность.

Слабыми пальцами я тянусь вверх и касаюсь его тени — кожа оказывается на удивление теплой для призрака. Я снова произношу его имя, но даже мои умирающие уши улавливают, насколько искаженными стали мои слова. Наверное, такая участь — лучшая из возможных. Я не знаю, сколько еще смогла бы прожить без него. Я уже позабыла звучание его голоса. Помню лишь, что он был глубок, как гром, и густ, как дым. Сколько времени пройдет, прежде чем я забуду его лицо? Его шрам? Его дружбу?

— Селла! — кричит тень, в то время как тьма окончательно поглощает меня. Боже, как же моя память исказила его голос! Ведь сейчас, когда он говорит, в этом тоне нет абсолютно ничего знакомого. Я ненавижу мысль о том, что умру, осознавая, что растеряла по кусочкам образ самого дорогого мне человека.

Тень подается ближе. Смерть приближается все быстрее.

— Мой … —

Я смутно ощущаю движение, чувствую сплошное тепло, прижимающееся к моей груди. Я едва могу открыть глаза, но мир является ко мне урывками. Черный плащ, наброшенный на то теплое и движущееся, что находится передо мной. Облака, бесконечные облака. Что-то серое и бритвенно-острое. Знакомый голос, присутствие, которое, как мне кажется, я узнаю. И боль. Бесконечная боль.

Боль, тепло и бесконечное небо.

Затем снова наступает темнота.

Острая боль пронзает мою ногу, и я резко просыпаюсь, с бешеной скоростью садясь на месте. Широкая ладонь мягко останавливает меня, ложась на грудь, не позволяя по инерции врезаться в темную фигуру, присевшую передо мной. Я безумный взгляд устремляю на безликое лицо, с моих губ срывается стон, пока я пытаюсь сориентироваться.

— Вот ты и очнулась, дитя мое, — произносит фигура, и по этому обращению я узнаю́ руку, давящую на мою ключицу.

— Незнакомец, — хриплю я, когда зрение наконец проясняется настолько, что я могу различить его черты. Я не видела его со времен разрушенного храма Смерти в джунглях, и успела позабыть, какими пугающими бывают его белые глаза и насколько темная аура исходит от него.

— Я боялся, что потерял тебя, — говорит он, и я замечаю, что боль в моем правом бедре исходит от его второй руки. Я перевожу взгляд туда, где его пальцы касаются того, что казалось мне зияющей раной, но оказывается рядом аккуратных швов.

— Что?.. — начинаю я, когда он убирает ладонь с моей груди и возвращается к перевязке моей ноги.

— Она не инфицирована, и это приносит мне облегчение, — говорит он. — Много дней я опасался, что лихорадка может забрать тебя.

— Дней? — хриплю я, чувствуя, что горло пересохло, как в Сиватайской пустыне, и Незнакомец протягивает мне бурдюк с водой.

— Ты была потеряна для меня почти неделю, — отвечает он, заканчивая перевязку, и я пользуюсь возможностью осмотреть окрестности. Мы находимся на огромном плато, плоская скала простирается так далеко, насколько хватает глаз, что, впрочем, недалеко, поскольку облака поглощают нас целиком. Должно быть, мы поднялись еще выше по Верденс-Канту, и мой заторможенный мозг никак не может сопоставить эту бодрствующую реальность с последними воспоминаниями.

— Я не умерла? — спрашиваю я. — Где мы, и почему ты помогаешь мне? Я думала, ты не можешь помогать?

Незнакомец усмехается в ответ на град моих вопросов.

— Ты не умерла, но была очень близка к этому. И мы на самом верху.

— Наверху? На вершине Верденс-Канта? Как?

— Пей свою воду, дитя мое, — журит он. — Я привязал тебя к спине и поднялся по краю света. Полагаю, это пик, но облака никогда не рассеиваются, так что, возможно, я ошибаюсь.

— Ты помог? Почему? Ты же говорил, что не можешь?

— Я помог, потому что, если бы не сделал этого, ты бы погибла. — В Незнакомце происходит перемена. Его плащ становится еще темнее, голос густеет, а воздух вокруг него сочится чернотой. — Я не могу позволить тебе умереть, мое дитя. Ты — моя единственная надежда, мой единственный путь, и я никому не отдам то, что принадлежит мне.

Я отшатываюсь от него, когда он называет меня своей. Кейд произносил это слово совсем иначе — с благоговением и любовью. Незнакомец же заявляет права на меня так, будто я его вещь, его собственность, и по коже бегут мурашки от страха. По правде говоря, я совсем ничего не знаю об этом человеке, который уверяет, что сможет вернуть мне Кейда, если я отыщу его разбросанные кости. В своем горе я поверила его обещанию, но я ведь совершенно не понимаю ту тьму, которой позволила присосаться к моей душе. Я даже не знаю имени этого мрачного человека.