«Раньше тебе уже доводилось карабкаться в темноте», — говорю я себе, стараясь не замечать вопиющих различий между Сент-Энтом и Верденс-Кантом. Даже в самые темные ночи храм Хрейнасты был залит светом. Будучи столицей королевства, Сент-Энт поддерживал вечное горение священных огней. Факелы освещали улицы, а луна озаряла здание, каждый дюйм которого я знала наизусть. Ночь же на краю света абсолютна. Это совсем другое.

Но я повторяю себе, что это то же самое.

— Потише, дитя мое, — голос Незнакомца звучит в моем разуме. — Незачем спешить.

— Я не знаю, сколько еще смогу продержаться, — произношу я сквозь стиснутые зубы. Мои конечности готовы отказать, а окровавленные пальцы превратились в сплошную рану.

— Ты продержишься столько, сколько потребуется, — отвечает он. — Я не позволю тебе упасть.

— Тогда помоги мне.

— Я не могу.

— Почему нет?

— Ты должна сделать это сама. У тебя должна быть вера.

— У меня есть вера! — выплевываю я. — Я больше года цеплялась за твое обещание. Мое тело ломит. Я так сильно исхудала, что торчат кости, и я вся покрыта солнечными ожогами и шрамами. У меня есть вера, но я измотана. Почему ты не можешь мне помочь?

— Хотел бы я мочь это сделать.

— Это не ответ! — Моя злость эхом отражается от вечных утесов.

— И все же это всё, что я могу дать. Карабкайся, дитя. Не отчаивайся, ибо я с тобой.

— Ты вечно в моих мыслях. — Я делаю глубокий вздох и высвобождаю пальцы из трещины, надеясь нащупать другой уступ в этой непроглядной тьме. — Иногда я задаюсь вопросом, не породило ли тебя мое горе.

— Ты видела мое лицо.

— Дважды. — Я едва не смеюсь от облегчения, когда нащупываю надежную опору. — Это едва ли доказывает мою вменяемость.

— Я здесь, и я реален. Твоя вера привязывает меня и к тебе, и к этому миру. Скоро ты меня увидишь.

— Предпочла бы снова почувствовать твои руки, как у храма Смерти.

— Я бы понес тебя, если бы мог, но пока тебе придется карабкаться в одиночку. Ты почти у безопасного места. Не сдавайся сейчас.

Я издаю стон, подтягиваясь по камням. Я не вижу выступающего уступа, но один участок воздуха кажется темнее остального, и я надеюсь, что мой расчет верен. Я произношу его имя вместо молитвы. Повторяю его во второй раз, затем в третий. Когда мои костяшки наконец касаются уступа, я произношу его имя уже в семьдесят третий раз и вскарабкиваюсь наверх. Долгие минуты я сижу у каменной стены в изнуренном облегчении. Я не погибла. Я умею карабкаться в темноте.

Я шарю в рюкзаке в поисках полоски вяленого мяса и бурдюка с водой. Я съедаю каждый кусочек, но пью очень экономно, а затем снова шепчу его имя, пока сон против моей воли забирает меня к себе.

— Селла?

Его голос звучит иначе. В нем недостаточно глубины. В этом тоне нет громовых раскатов.

— Селла? Дитя мое!

Я резко просыпаюсь, и крик застревает в горле, когда перед глазами не оказывается ничего, кроме пустоты. Я опасно повисла на самом краю выступа и судорожно отползаю назад в безопасность, осознавая, что это был голос не Кейда, а Незнакомца.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Ты наотрез отказывалась просыпаться, — отвечает он в моем разуме.

— Сколько я проспала? — спрашиваю я, замечая, что солнце уже поднялось высоко над головой.

— Не меньше двенадцати часов. Я собирался дать тебе отдохнуть подольше, но передумал, как только твоя рука свесилась за край.

Я тру лицо, и теперь, когда паника отступила, я отчетливо ощущаю ломоту в мышцах. Сон на этой каменистой поверхности ни капли не помог избавиться от боли после подъема. Часть меня хочет просидеть здесь весь оставшийся день и начать восхождение только утром, но я не могу разбрасываться припасами.

— Как думаешь, выше есть еще один уступ?

— Кто знает, что сотворила природа?

— Ты прячешь свое лицо от меня, потому что знаешь, как меня бесят эти полуответы?

— Кто знает мои причины?

Я закатываю глаза и запускаю руку в рюкзак за горстью орехов и семян. Мой голод не утоляется этим скудным перекусом, но экономия привлекает меня куда больше, чем риск умереть от истощения.

— Если ты будешь карабкаться, боги помогут, — произносит Незнакомец.

— Боги отреклись от меня.

— Только не те, кому ты действительно небезразлична.

В моем сознании мелькают образы Лавека и Уденса, а следом — Элскере, божеств любви и брака. Своей утратой я похожа на первых двух, а своими обетами — на последних. Быть может, Элскере все еще благоволит мне. Только посмотри на все, что я совершила во имя любви и брака.

Однако в тоне Незнакомца чувствуется что-то новое — некая нежность, заставляющая задуматься, не скрывается ли за его словами иной смысл. Неужели кто-то еще смотрит на меня с благосклонностью? Будем надеяться, что на вершине Верденс-Канта восседает затворническое божество, наблюдающее за моим подъемом к краю света с одобрением.

— Солнце сияет, — продолжает Незнакомец. — Путь свободен.

Он больше ничего не говорит, но, глядя в небеса, я не могу отделаться от мысли, что он снова направляет меня — точно так же, как было с уступом.