Она настаивает, что прошлой ночью находилась дома. В конце концов призналась, что в баре была перестрелка. Что услышала выстрелы, что там находился ее знакомый и что она знала: мы обязательно поедем. Знала, что ирландцы охотятся за нами.

Поэтому отвела нас в сторону — к складу.

Вызвала туда каждого.

История хлипкая.

Но Рафаил ее принимает.

Матвей подходит к столу, кладет на него флешку и открывает файлы — фотографии и записи с камер наблюдения.

— Я хочу знать, как ты это достал? — спрашивает Рафаил.

Матвей лишь ухмыляется.

— Нет.

Мы склоняемся над столом, не отрывая глаз от изображений.

— Ирландцев больше нет, — бормочет Семен. — Не представляю, чтобы даже Гробовщик…

— Эти мужчины были старше, — добавляет Матвей. — Все с клеймами. Верные клану Маккарти. Они пришли не договариваться. Они пришли покончить с нами.

Он касается экрана.

— У них был план. Полномасштабное нападение на этот дом. Но что-то — или кто-то — его сорвало.

Рафаил говорит тихо и размеренно: — То есть ты хочешь сказать… что люди, которые должны были нас убить, сами мертвы?

На несколько мгновений все замирает.

Зоя ополаскивает сковороду, на ее лице невозможно ничего прочесть.

— Да, — отвечает Матвей, передвигая по столу последнее изображение. — Именно это я и говорю.

Рут смотрит на телефон и резко выдыхает, когда тот начинает звонить. Ее дыхание сбивается.

— О нет, — бормочет она, качая головой.

Пальцы едва заметно дрожат.

— Только не сейчас. Она дома…

— Мне нужно ответить, — напряженно говорит Рут, уже поглядывая в сторону коридора, словно ищет путь к отступлению. — Но, клянусь богом, меня сейчас вырвет.

Я бросаю взгляд на экран.

Ее мать.

Ну конечно, блядь. Идеальный момент.

— Дай мне, — говорю я, уже протягивая руку.

Она не спорит — с каким-то отчаянным облегчением вкладывает телефон мне в ладонь и бросается в ванную, зажав рот рукой.

Похоже, утренняя тошнота обрушилась на нее со всей силой.

Бедная девочка.

Я отвечаю осторожным, приглушенным голосом: — Алло?

Женский голос звучит профессионально, но мрачно: — Я звоню Рут?

— Она… сейчас не может подойти. Я могу чем-нибудь помочь?

— Да, сэр. Состояние ее матери резко ухудшилось. Она очень больна и просит позвать дочь.

Господи.

Это последнее, что сейчас нужно услышать Рут.

Я сглатываю комок в горле и стараюсь говорить ровно: — Мы приедем.

Через несколько минут она возвращается — бледная и дрожащая, по-прежнему сжимая в кулаке край салфетки.

— Я не хочу туда ехать, — тихо говорит она, качая головой. — Мы через слишком многое прошли, Вадька.

Я киваю.

— Лука остался в доме с Рафаилом. Полина заказала для тебя лекарство от тошноты. Ты уже выглядишь немного лучше.

Рут прислоняется ко мне, лишь слегка касаясь плечом. Ее голос мягкий, но уверенный: — По крайней мере, на этот раз… я не одна.

— Не одна, — отвечаю я, переплетая наши пальцы и возвращая ей ощущение опоры. — Мы справимся, малышка. Да, все это было настоящим адом. Но хотя бы теперь нам не приходится оглядываться через плечо каждые пять секунд. Если Зоя говорит правду, с ирландцами покончено. Эта угроза исчезла.

По крайней мере, пока.

Я вижу, как она на мгновение закрывает глаза.

— Смерть всегда жестока, — тихо говорю я. — Но все могло закончиться гораздо хуже.

Она медленно и безмолвно кивает.

— Мы поедем к твоей матери. И что бы там ни случилось, что бы она ни сказала, что бы ни вспомнила или забыла, теперь это касается не только тебя.

Это касается нас.

Нас двоих.

Вместе.

Она поворачивается ко мне. Выражение лица смягчается, в нем снова появляется крошечный луч света.

— Конечно.

Я сжимаю ее руку.

— Ладно. Сделаем это.

Мы идем вместе, крепко переплетя пальцы. Никто из нас не говорит ни слова — ни когда мы подходим к дверям, ни когда тяжесть ожидающего внутри начинает давить на грудь.

И тут раздается голос — звонкий, слишком громкий, слишком радостный: — А вот и счастливая пара!

Рут застывает на полушаге. Брови поднимаются от удивления и неверия.

— Мам?

Она осторожно отпускает мою руку — не в панике, не от страха.

Бережно.

Сдержанно.

И направляется к женщине в инвалидном кресле возле окон, выходящих в сад.

— Я всегда говорила, что вам суждено быть вместе, — произносит ее мать мечтательным, воздушным голосом. — Какая красивая пара. Только посмотрите на себя. Сама судьба.

Ее тон изменился — стал мягче, теплее. Она застряла где-то между настоящим и воспоминанием.

Рут опускается рядом с ней на колени и складывает руки на коленях. Ее движения осторожные и привычные, словно сохранившаяся с детства мышечная память.