Позади меня Рут прислонилась к дверному косяку, сложив руки на животе. Она босиком, в одной из моих футболок, завязанной узлом на бедре. Волосы растрепаны, а глаза невозможно мягкие.

Последние несколько минут она ничего не говорит.

Просто наблюдает.

Молча.

Задумчиво.

— Ты и правда это делаешь, — бормочет она. — Силовик братвы превратился в сборщика детских кроваток. Мы вступаем на неизведанную территорию.

Я ворчу, но улыбаюсь.

Она подходит ближе, босые ступни бесшумно ступают по ковру. Пальцы скользят по верхней перекладине кроватки, а затем опускаются на мое плечо.

— Знаешь, — тихо и дразняще говорит она, — ребенок здесь спать не будет.

Я моргаю.

— Что?

Она улыбается так, словно ответ очевиден.

— Никаких отдельных комнат. Я не собираюсь в два часа ночи тащиться через весь дом с орущим младенцем, пока ты притворяешься, что ничего не слышишь.

Я приподнимаю бровь.

— То есть мы… поставим кроватку в нашей спальне?

Какого хуя?

А у нас вообще будет хоть какая-нибудь личная жизнь?

Она качает головой.

— Не-а.

Проходит мгновение.

Затем она мягко добавляет: — Ребенок будет спать с нами в комнате. В люльке.

Несколько секунд я смотрю на нее, а потом перевожу взгляд на недостроенную кроватку, словно та меня предала.

Рут смеется, прикрыв рот ладонью.

Я тихо рычу и сажусь на пятки.

— Столько работы — и теперь она будет стоять для красоты.

— Ты еще поблагодаришь меня, когда в три часа ночи придется вставать на кормление, — сладко говорит она.

Я шумно выдыхаю.

— Будем вставать по очереди.

— Ну конечно.

Она подходит ближе и опускается на колени рядом со мной.

Я просто смотрю на нее.

На то, как ладонь инстинктивно ложится на округлившийся живот. Как меняется ее дыхание, когда я наклоняюсь ближе, словно она чувствует меня еще до прикосновения.

Я поднимаю руку и обхватываю ее затылок.

Медленно притягиваю к себе.

На этот раз никакого огня.

Никакого обжигающего до синяков жара или потребности, заточенной горем.

Только тишина.

Мои губы благоговейно касаются ее губ.

Словно она — нечто святое.

А я ее недостоин.

Мягко.

Медленно.

Словно весь мир может подождать.

Когда я наконец отстраняюсь, то прижимаюсь лбом к ее лбу. Мой голос едва слышен, лишь хриплый шепот: — Значит, люлька.

— Я люблю тебя, — шепчет она.

Я целую ее в губы, затем в шею, спускаюсь к животу и снова поднимаюсь выше.

— И я тебя люблю.

ЗОЯ

Мария научила меня обходить трекеры. Никто не умел делать это лучше нее — точная, параноидальная и слегка гениальная.

Она никогда не хвасталась и не подвергала себя опасности. Просто незаметно заботилась о том, чтобы при необходимости суметь исчезнуть.

Только она по-настоящему знала как.

Теперь Рут тоже кое-что умеет, но не все.

Не так, как я.

Я беру телефон и прячу его в полую спину плюшевого медведя, которого держала именно для этой цели. Кладу игрушку под одеяло на кровати. Затем достаю одноразовый телефон, проверяю биометрические модули, встроенные в браслет на запястье, и устанавливаю шарик-приманку на место.

Проверка оружия.

Все готово.

Рафаил может быть чрезмерно заботливым и властным, но он, черт возьми, позаботился о том, чтобы я умела обращаться с оружием.

Они приближаются.

И это будет гребаная бойня.

Ирландцы убьют их.

Всех до единого.

А Рут здесь.

Лука здесь.

И именно сегодня — именно в эту гребаную ночь — Рут попросила меня купить тест на беременность.

У нас недостаточно огневой мощи, чтобы их сдержать. У меня нет времени убеждать братьев.

Но если я смогу рассредоточить ирландцев…

Я принимаю решение и звоню Рафаилу.

Ненавижу ему лгать.

Господи, кажется, прежде я ни разу ему не солгала.

Но первым звоню именно ему.

— Уже еду, — без малейших колебаний говорит он. — Направляюсь к складу. Полностью заблокируй дом.

Я позволяю себе вдохнуть.

Всего на секунду.

А затем звоню всем остальным. Обманом заставляю их оставаться в безопасности. Не даю им изображать героев и подвергать опасности невинных людей.

Каждый разговор короткий.

Каждый ответ мгновенный.

Они мне доверяют.

Я не могу — не стану — предавать это доверие.

Я сажусь в машину и мчусь к бару.

Знаю, что увижу.

Уже знаю.

И не хочу этого видеть.

Но вот они.

Каждый ублюдок до единого.

Заметив меня, здоровый бородатый рыжий хватает меня и рывком тащит вперед, мертвой хваткой сжимая руку.

Он убьет его за это.

Он, блядь, точно его убьет.

Я не могу пошевелиться. Уже открываю рот, чтобы закричать, когда сквозь хаос прорывается глубокий, властный голос: — Убери от нее свои гребаные руки.

Голос тихий и смертоносный, хриплый от ярости и огня.

Это он.

Сердце бьется о ребра.