— Ты навлечешь беду, которую я не смогу остановить, Вадька, — говорит Рафаил. Его тон почти не смягчается, но раз он называет меня по прозвищу, значит, старается.

— Они убили ее.

Мой голос срывается. Произносить это вслух не становится легче. Никогда. Наконец я поднимаю глаза на Рафаила и хрипло говорю: — Они убили мою жену, Рафаил.

На его скулах вздуваются желваки.

— И что будет, когда ты спалишь к хуям все города отсюда до Белфаста? Думаешь, на другом конце найдешь Марию?

Боль вонзается в грудь ножом — настолько острая, настоящая, что поначалу я не могу вдохнуть.

— Мне, блядь, все равно, — выдавливаю я. Грудь тяжело вздымается. — Мы их найдем.

— Они уже идут, — отрезает он. — Ирландцы хотят войны. Матвей работает над расшифровкой гребаной флешки, которую мы захватили. Они хотят кровь за кровь, брат, а ты дал им все возможные оправдания.

Он наклоняется ближе.

— Сколько еще невинных должно погибнуть?

Мои губы кривятся в горькой усмешке, и я качаю головой.

— Хотят войны? Отлично. И я не убил ни одного невинного, Рафаил.

Я тру грудь, пытаясь отвлечься от нестерпимой жажды выпить. Голос охрип.

— Ни одного.

— Пока, — тихо отвечает он.

Между нами повисает молчание. Рафаил проводит рукой по волосам, поднимается и начинает расхаживать по комнате. Мне почти совестно, что я поставил его в такое положение. Я не хотел войны. Никогда не хотел проливать больше крови, чем было необходимо.

Но это было тогда. А сейчас все иначе.

Убив мою жену, они нажали на спусковой крючок и протрубили боевой клич.

Мою жену.

Взгляд Рафаила останавливается на сломанной туфле. Он тяжело сглатывает. Сейчас он заговорит о невинных жизнях, поставленных на карту, о том, как тяжело мы добивались мира, напомнит, что наши ресурсы ограничены. Может, даже воспользуется своим положением и отдаст приказ.

Но на этот раз не говорит ничего подобного.

Нет. Когда он произносит хриплым шепотом следующие слова, в них мелькает неподдельный страх: — Подумай о Луке.

Эти слова бьют сильнее, чем мог бы его кулак. Дыхание обрывается.

Лука. Мой мальчик. Мое чудо спит, в безопасности.

Рафаил давит дальше: — Думаешь, Мария умерла ради того, чтобы ты бросил его? Или чтобы по собственной безрассудности навлек на него беду?

— Не надо, Рафаил.

Я провожу ладонью по лбу. Боль распирает грудь, не давая дышать.

— Не надо.

— Придется. Я не позволю тебе разрушить все, что мы построили, и все, на что надеемся, только из-за мести. Не позволю.

Я отнимаю руку от лица и смотрю на него.

— Будто ты не спалил бы к хуям весь мир, если бы кто-то убил Полину.

Он вздрагивает, словно я ударил его по лицу. Сжимает челюсти и отводит взгляд.

Мы оба знаем правду.

Ему хочется верить, что он принимал бы решения во благо своей семьи и нашей братвы. Хочется верить, что он не поддался бы искушению вырезать весь род ублюдка, посмевшего тронуть хотя бы волосок на ее голове.

Но мы оба знаем правду.

Он бы, блядь, сорвался с цепи. Тот Рафаил, которого мы все знаем и любим, исчез бы, навеки похороненный.

Как и я.

Как я исчез, потеряв Марию — последнюю нить, связывавшую меня со здравым рассудком. Без нее мир расплывается и теряет всякий смысл.

— Я не брошу Луку, — говорю я, и голос ломается. — Я вычищу этот город от всех следов ирландцев, прежде чем они подберутся к нему на расстояние выстрела.

Рафаил поворачивается, собираясь уйти, и пустая бутылка подкатывается к моей ноге. Меня захлестывает слепая, бессмысленная ярость. Не раздумывая, я хватаю бутылку и швыряю через всю комнату.

Рафаил наблюдает, не дрогнув.

Звон разбитого стекла не приносит того, на что я надеялся. Лишь заставляет острее почувствовать: то, что сломано, уже не починить.

— Тогда выбирайся из этого гребаного болота и веди себя соответственно, — огрызается Рафаил, теряя последние крохи терпения. — Потому что сейчас, брат, ты тонешь. И тащишь за собой на дно всех нас. Пообещай мне. Хватит. Никаких больше нападений, пока я не дам добро.

Я киваю и хрипло отвечаю: — Обещаю.

Медленно поднимаюсь, не сводя с Рафаила глаз. Дыхание все еще тяжелое — словно разбитая бутылка потребовала неимоверных усилий.

Как и попытка не развалиться на части.

— Может, мы, блядь, утопим их первыми.

ГЛАВА 2

РУТ

Я в сотый раз протираю барную стойку.

— Знаешь, — задумчиво произносит Зоя, склонив голову набок, — ничего страшного, если протереть ее всего раз пятьдесят. Это бар, Рут, а не операционная.

Двадцатилетняя Зоя Копылова — самая младшая из всех, кто здесь бывает. Миниатюрная, с темно-каштановыми волосами и карими глазами, она словно наполняет помещение теплом, а толпу делает дружелюбнее.

— Это ты так думаешь. — Мой голос звучит бесстрастно, но губы дрогнули в улыбке. — Если бы ты знала, что на самом деле творится в баре, то поняла бы: он не так уж далек от операционной, как может показаться.