— Но послушай. Если не будешь хорошо себя вести, мы не пойдем в ресторан. Поедем домой. Ты поешь — и сразу в постель. Никаких стаканчиков-животных. Никаких мультиков. Никакого десерта.

Уф.

Он играет жестко.

— Но я…

— Лука, — перебивает Вадька непреклонным тоном. — Ты меня слышал.

Лука надувает губы, но кивает.

Истерика растворяется.

Буря проходит.

А я?

Просто стою и наблюдаю, как мужчина, в которого я, возможно, влюбляюсь, превращается в отца, на которого его сын всегда сможет положиться.

И мне кажется абсурдным…

Нет, это и есть абсурд.

Некоторые родители ожидают от детей безупречного контроля над эмоциями, хотя сами не способны совладать с собой и пяти гребаных минут.

Серьезно?

Вы устраиваете истерики в дорожных пробках, но ребенку запрещено плакать, услышав нет?

Да ладно.

А я тем временем умею проявлять эмоции строго по расписанию. Раскладываю их по отдельным ящикам как профессионал. Запираю в коробке, приклеиваю ярлык с улыбкой и продолжаю двигаться.

Вадька все тем же глубоким и спокойным голосом продолжает: — Но если начнешь плохо вести себя в ресторане, то знаешь, что произойдет.

Он смотрит на Луку — тем молчаливым и невозмутимым взглядом, который пресекает любой спор еще до его начала.

Лука не произносит ни слова.

Ни единого.

Только слегка надувает губы и кивает.

Вадька не доверяет внезапному прекращению истерики.

Что-то подсказывает, что это основано на личном опыте.

И я не могу объяснить — господи, как бы мне хотелось, — но вид мужчины, способного так себя контролировать…

Это равновесие суровости и нежности, власти, пронизанной любовью…

Оно растапливает меня.

Полностью.

Распускает тугой узел внутри, о существовании которого я даже не подозревала.

Возможно, потому, что у меня такого никогда не было.

Возможно, именно о такой любви я мечтала в детстве — непоколебимой, надежной и сильной.

У меня не было даже человека, способного заменить отца, или матери, активно участвовавшей в моей жизни. До появления Вадьки я либо оставалась предоставлена самой себе, либо находилась под опекой Марии.

Поэтому давным-давно решила, что не создана для материнства.

Я к нему не приспособлена.

Во мне нет той мягкости, которая нужна детям, и я не хочу причинить больше вреда, чем принести пользы. Всегда считала, что из меня не получится хорошей мамы.

Однажды Мария сказала: — Я не согласна. Ты уже умеешь любить безусловно, а это главное. Возможно, самое главное.

Мне хотелось ей поверить.

Правда.

Но я не уверена, что она была права.

Я смотрю, как перед выходом Вадька ведет маленького Луку в туалет, и использую эту минуту, чтобы глубоко подышать и подумать.

В последнее время я держалась от Вадьки подальше.

Все становилось… слишком привычным.

Слишком уютным, кокетливым.

А это небезопасно.

Ни для него, ни для меня.

Той ночью в конспиративном доме, если бы он прикоснулся ко мне — прикоснулся по-настоящему, а не просто целомудренно обнял или по-братски поцеловал в щеку, — остановила бы я его?

Захотела бы остановить?

Нет.

Черт, не захотела бы.

Каждый раз, когда он рядом, кожа словно воспламеняется. Сердце начинает колотиться, и верх берет странная, почти подростковая версия меня — раскованная, кокетливая и безрассудная.

Раньше я никогда так на него не смотрела.

Только в последнее время.

Но жестокая правда заключается в следующем: Теперь он не женат.

И как не влюбиться в человека, который так естественно любит самых дорогих тебе людей?

Мне нравится видеться с Лукой.

Правда.

Но знаю, что будет лучше — и безопаснее, — если я продолжу держаться подальше от его отца.

— Я хочу картошку фри, — говорит Лука, возвращаясь в комнату и выпячивая нижнюю губу, словно маленький утенок, — сплошное упрямство и очаровательная обида.

— Тогда будешь хорошо себя вести? — спрашиваю я, вскинув бровь. — Или тебе нужно вернуться домой и сидеть в своей кровати?

Лука ерзает на месте, переступая с ноги на ногу, словно маленький шарик неугомонной энергии.

Но если даже я ни за что не смогла бы выиграть спор у Вадьки, то у этого мальчика и подавно нет шансов.

Лука хороший.

Да, порой немного неуправляемый, но хороший.

У него сильная воля и мягкое сердце.

— Ладно, — наконец отвечает он, выдыхая так, словно согласие стоило ему огромных усилий. — Я буду хорошо себя вести. Можно мне прыгнуть еще один раз? Пожалуйста?

На губах Вадьки появляется тень улыбки. Он медленно качает головой, а затем отпускает маленькую ручку сына.

— Один раз, — соглашается он, указывая на кровать. — Но прыгай в мою сторону, хорошо? Чтобы я смог поймать тебя, если упадешь.

— Можно, тетя Рут? — спрашивает Лука, широко распахнув глаза.