— Когда ты всё-таки меня убьешь, будь добр, отправь моему ковену что-нибудь получше, чем сраные нарциссы.

Рейф заметно оживляется.

— А чего бы ты хотел? Что, по-твоему, подойдет для траура?

Отодвигаю от себя тарелку.

— Я бы хотел продолжать жить. Но знаю, что такого обещания ты не дашь. Поэтому просто продолжу помогать получать желаемое, зная, что в конце концов ты, скорее всего, всё равно меня прикончишь.

Его голос смягчается, пока он наклоняется ближе.

— Я не хочу причинять тебе боль...

Оттолкнувшись от стола, я встаю.

— Да, я знаю. Но так уж заведено, верно? В конце концов мы всегда причиняем боль тем, кого любим.

Тяжесть его взгляда пригвождает к полу. Хотел бы я увидеть лицо, спрятанное в глубине капюшона. Прежде чем он успевает ответить, снаружи раздается хруст шин по гравию.

Блядь, время вышло.

Я отмахиваюсь от него.

— Ладно, исчезни. Нельзя, чтобы за кухонным столом сидел рейф, когда сюда зайдет мой ковен.

Он напрягается, явно не решаясь уйти. Выглядит это до смешного нелепо: весь такой мрачный рейф, в капюшоне, окутанный клубящимися тенями, сидит за моим столом, заваленным таким количеством цветов, что хватило бы на целую цветочную лавку, и еды для завтрака столько, что впору открывать собственное кафе.

— Они должны узнать, что я здесь, — рассуждает он. — Весь наш план зависит от того, согласятся ли они работать со мной.

— Согласятся. Но о том, что твою душу чуть не высосал рейф, нельзя просто взять и объявить ковену ещё до того, как всем успеют налить кофе. Поверь мне.

Хлопают дверцы машин. По гравию шуршат новые колёса. Голоса. Смех.

Сердце начинает колотиться. Я подхожу к Дайну и тяну его со стула.

— Давай. Исчезни.

Он обхватывает костлявой рукой моё запястье.

— Милый ведьмак…

— И хватит уже с этим дерьмом про «милого ведьмака». Вкупе со всеми этими цветами ковен точно решит о нас невесть что.

Он заметно оживляется.

— Тогда только наедине? Когда я буду лежать с тобой в постели и гладить тебя по волосам?

Со стоном я снова толкаю его.

— Мы же договорились больше об этом не говорить.

— Точно. Только наедине.

— Нет. Никогда.

— Если только мы не одни...

— Я убью тебя по-настоящему, — шиплю я.

Посмеиваясь, он исчезает.

Я по инерции подаюсь вперёд, выставив руки, и спотыкаюсь буквально на ровном месте как раз в тот момент, когда в дверь громко стучат.

Мой ковен здесь.

25.Берди

25.Берди



Я машу Горти на прощание с заднего входа в магазин и смотрю, как она уезжает на своём маленьком хэтчбеке. Всю дорогу до города она без умолку болтала о погоде и пересказывала островные сплетни. И не меньше трёх раз напомнила, что сегодня ужин начинается ровно в шесть. Ещё она всё допытывалась, какие блюда я люблю больше всего. Когда речь зашла о пасте, кажется, я назвала арраббьяту.

Теперь мне уже не вырваться из её цепких объятий. Она как кракен доброты, мифическое чудовище, сотканное из материнской заботы. Сегодня вечером я приду и съем свою острую пасту. А потом придётся придумать, как бы ловко отвертеться от всех последующих ужинов.

Поправив ремень сумки на плече, опускаю взгляд на Пиклза. Сидит свернувшись клубком в корзинке и с самого отъезда ведет себя просто образцово. Горти дала ключ от магазина, велев «просто забросить его туда». Но это звучит как-то слишком жестоко.

— Не заскучаешь в магазине совсем один?

Кот тихонько мяукает в ответ.

Со вздохом перехватываю плетеную ручку корзинки покрепче.

— Пойдем. Кажется, наверху оставался пакетик с тунцом.

Мы поднимаемся по лестнице. Я замираю на площадке и бросаю взгляд вниз, в переулок. При дневном свете всё выглядит иначе. Брусчатка кажется старинной и уютной, а увитая плющом стена «Шалфея и соли» словно сошла со страниц сказки. Там, где переулок выходит на Мейн-стрит, кипит суета — снуют прохожие, бегают собаки, катятся детские коляски. Мимо проходит мужчина с охапкой разноцветных воздушных шаров. Такой разительный контраст с моими последними воспоминаниями об этом месте...

Я напрягаюсь. Дыхание перехватывает, и я замираю. Я снова это чувствую. Тот же холод. Прошлой ночью я стояла у этих перил и смотрела вниз, где на булыжной мостовой лежал Джаспер. Я почти ощущаю, как дождевая морось оседает на моих руках, пока перед глазами встают жуткие костлявые руки, прижимающие Джаспера к земле.

А потом я чувствую его взгляд. Наблюдателя. Я не могла разглядеть его лицо под капюшоном, но ощущала, с какой силой он смотрит на меня. Я чувствовала…

— О боже... — выдыхаю, отступая от перил. То же самое чувство! Сегодня утром в коридоре дома Джаспера было то же самое — чужой взгляд, ощущение, что за мной наблюдают. Тогда я списала всё на Пиклза. Но этот взгляд появился еще до того, как кот поднялся по лестнице.