— Срывай бинты, — хладнокровно скомандовал Клейн. — И прилаживай отрубок строго на законное место. Заклинаю, не перепутай стороны, иначе придется рубить по новой.

Узрев столь непоколебимую, железобетонную уверенность, Фил воспрянул духом. С перекошенной от дикой агонии физиономией он с остервенением содрал прикипевшую к мясу повязку, судорожно, со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.

Едва бедолага водрузил кисть на обрубок, Клейн, выудив из ниоткуда белоснежный бумажный лист, шагнул вплотную.

Плавным, изящным жестом он скользнул ладонью прямо поверх кровоточащего шва.

Абсолютно бесшумно лист бумаги разошелся надвое, а Фил в ту же секунду с изумлением констатировал: изматывающая, разрывающая боль испарилась без остатка.

Судорожно опустив взгляд, он обомлел: левое запястье выглядело безупречно целым, не сохранив ни малейшего, даже призрачного следа недавней кровавой экзекуции.

Ведомый чистыми инстинктами, парень пошевелил пальцами и с бьющим через край восторгом убедился, что хватка и сноровка ни на йоту не просели.

— Твое желание благополучно воплотилось в жизнь, — отступив на пару шагов, с легкой усмешкой подытожил Клейн.

— Благодарю… — ошарашенно, всё еще не веря своим глазам, выдавил Фил.

Клейн перевел пронзительный взгляд на двоих оставшихся Потусторонних:

— А каковы ваши сокровенные чаяния?

Воочию узрев, что немыслимая греза Фила благополучно воплотилась в реальность, Байерс без малейших колебаний шагнул вперед:

— Отчаянно жажду выведать, где нынче обретается моя родня.

Клейн легким, небрежным взмахом левой руки выудил из пустоты серебряное зеркало, чью раму украшала витиеватая, дышащая седой древностью вязь, и, опустив глаза, с лукавой усмешкой проронил:

— И каков же ответ на прозвучавший вопрос?

По глади зеркала пробежала зыбкая водянистая рябь, из недр которой один за другим начали вылепляться ослепительные серебристые слова:

«Кладбище Горолин в Белдане…»

Байерс, вытянув шею и впившись взглядом в стекло, почувствовал, как сердце свинцовым камнем ухнуло вниз. Его лицо неумолимо исказилось в гримасе жгучей, разрывающей душу скорби и безысходности.

В следующую же секунду из мерцающей амальгамы вынырнула свежая порция букв:

«…сторожка смотрителя».

«Выходит, они…» Глухое отчаяние Байерса в мгновение ока сменилось бьющей через край радостью, и он с предельной, обнаженной искренностью выдохнул:

— Примите мою безмерную признательность.

Не успело эхо этих слов растаять в воздухе, как мужчину внезапно прошибло леденящим осознанием двух зияющих брешей:

Много ли народу способна вместить жалкая сторожка? И сколько вообще могильщиков там может отираться?

Ведь его семья отнюдь не ограничивалась парой-тройкой душ!

Лицо Байерса вновь помрачнело, то наливаясь бледностью, то вспыхивая лихорадочным румянцем, и он провалился в глухое, звенящее безмолвие.

Из-за этих внутренних метаний бедолага так и не заметил, как на глади серебряной реликвии суетливо проступил новый вопрос:

«О великий владыка, мой ответ прозвучал достаточно милосердно?»

— Вполне, — едва уловимо, благосклонно кивнул Клейн, после чего перевел пронзительный взор на последнюю даму из их компании.

Паша, погрузившись в раздумья на пару секунд, наконец подала голос:

— Моя заветная мечта такова: заклинаю вас стать нашим надежным щитом, покуда мы не выберемся из Белдана живыми и невредимыми.

Опираясь на свою сыскную хватку, девушка безошибочно раскусила фатальную уязвимость в недавней просьбе Роя: как-никак, покинуть этот проклятый полис можно было и вперед ногами.

— Воистину гениально, — с теплой улыбкой похвалил её проницательность Клейн. — Твое желание будет безоговорочно исполнено.

— И какую же цену нам надлежит выложить на алтарь? Я имею в виду ваш гонорар за этот умопомрачительный спектакль, — торопливо, с легкой опаской допытывалась Паша.

— Сами ваши грезы и служат исчерпывающей платой, — с бритвенной лаконичностью отрезал фокусник. Выдержав паузу и глубокомысленно нахмурившись, он закинул весьма диковинную удочку: — Смею поинтересоваться: если вы кристально ясно осознаете, что некая сущность — стопроцентная фальшивка, но всё равно по собственной, доброй воле решаете пустить её в дело, это ведь ни при каких раскладах не тянет на мошенничество, не так ли?

Рой сотоварищи, впав в искреннее недоумение от подобного философского пассажа, всё же всерьез пораскинули мозгами и один за другим отрицательно покачали головами:

— Разумеется, нет.

— По сути своей, это лишь обоюдная, добровольная игра.

— Поступок, свершенный в трезвом уме и твердой памяти, ни за какие коврижки не попадает под статью об обмане.

— Без тени сомнения, это не афера.

Внимая этим железобетонным вердиктам, Клейн расплылся в лучезарной, довольной улыбке: