Там, где пролегал его путь, мрак густел с пугающей скоростью. Каменные плиты на полу и монументальные стены вновь пошли трещинами, рассыпаясь в тлен под гнетом мгновенной эрозии — словно само божество, безраздельно властвующее над Смертью, вынесло свой абсолютный, финальный приговор.

Осыпающееся крошево булыжников вкупе с ревущим облаком вековой пыли послушным шлейфом увязались за материализовавшимся знаком. Достигнув Рассела, этот погребальный вихрь закружился в тугую воронку, слой за слоем наглухо пеленая тот самый эфемерный, словно застрявший в ином измерении черный фантом.

В горниле этого процесса Рассел то и дело терял бразды правления над собой. Монарх судорожно порывался вскочить с железно-черного кресла, однако каждый раз титаническим усилием воли рушился обратно, благоразумно не оказывая ни малейшего сопротивления той печати, что ковала его дочь.

Едва мистический символ намертво впитался в его плоть, Рассел в ту же долю секунды нащупал незримые узы с «Бледной смертью». Его взору предстало призрачное божество, гордо возвышающееся над неисчислимыми полчищами мертвецов, и гротескно раздутая туша, что, подобно водяному упырю, бесцельно барахталась в пучинах некой сокрытой во мраке подземной реки.

Аура Императора начала стремительно угасать, а хищно раззявленные кровавые раны одна за другой послушно стягивались, исчезая без следа.

Отныне впереди великого монарха ждало лишь беспробудное, умиротворяющее забытье, безмятежное, словно сама ночная тьма.

А вытканный знак наглухо въестся в силуэт Рассела, неустанно подавляя скверну до тех самых пор, пока «Бледная смерть» окончательно не оглохнет к этому месту.

Но не успело пройти и мгновения, как на теле Рассела прорезалось еще несколько кроваво-красных трещин. Его аура, угаснув до абсолютного, мертвого минимума, внезапно начала возрождаться, вступая в яростную, ожесточенную схватку с материализовавшимся символом.

Воочию узрев это с высоты серой мглы, Клейн тяжело вздохнул. Сжав ладонь в кулак, он подпер им подбородок.

Тот самый «занавес», что наглухо укрывал его плечи, резко взметнулся ввысь, а весь «Замок Истока» ощутимо, неистово закипел.

Абсолютно бесшумно только-только возродившаяся аура Рассела вновь начала стремительно угасать.

Истлев до определенной критической черты, она в очередной раз обрела искру жизни, лишь затем, чтобы вновь угодить под каток влияния «Бледной смерти» и продолжить свое увядание.

Клейн, виртуозно пустив в ход Потустороннюю характеристику «Слуги Тайн» вкупе с сокрушительной мощью «Замка Истока», грубой силой «Привил» жизнь напрямую к смерти, наглухо вымарав весь промежуточный процесс.

Благодаря этому изящному финту, разъедающая Императора скверна напрочь лишилась возможности накопить достаточно сил, чтобы прорвать эту мертвенно-бледную печать.

Следом юноша вытянул правую руку. Зачерпнув силу «Замка Истока», он стремительными росчерками выплел прямо перед собой тот самый дышащий первобытной тайной символ, что украшал спинку почетного кресла «Шута» — знак, в котором дико сплелись воедино половина «Глаза без зрачка» и половина «Искаженной линии».

Этот символ, жадно всосав в себя эманации «Замка Истока», в долю секунды налился осязаемой плотностью. Повинуясь резкому, хлесткому взмаху запястья Клейна, он юркнул прямиком в пульсирующую световую точку молитвы Бернадетт. Пронзив пространство, знак обрушился на черный силуэт Рассела и бесследно растворился в его плоти.

— Отныне всякий раз, когда наложенная «Прививка» грозила истончиться и спасть, этот намертво повязанный с «Шутом» и «Замком Истока» символ служил магнитом для новой порции божественной мощи, запуская процесс слияния по новой.

Барахтаясь в этом бесконечном, закольцованном цикле увядания и перерождения, лицо Рассела, до этого бывшее лишь сплошным теневым пятном, обрело смутные контуры человеческих черт. Затем он медленно вскинул голову. Устремив взор к самым сводам усыпальницы, он, казалось, пытался пронзить взглядом преграды и заглянуть в немыслимые, заоблачные выси.

Вскоре Император опустил глаза. Переведя тяжелый, но бесконечно усталый взгляд на Бернадетт, он издал тихий, пугающе слабый смешок:

— Превосходная печать. Теперь я наконец-то смогу спокойно, безмятежно выспаться…

Обронив это, он слегка нахмурил брови, и в его голосе внезапно прорезались совершенно иные интонации:

— И что это за наряд на тебе? Кто, во имя всех богов, надоумил тебя так вырядиться?

От этих слов Бернадетт на миг впала в глухое оцепенение, словно её рассудок с размаху отшвырнуло обратно, в те самые далекие, юные годы.

В те безмятежные времена, стоило ей лишь принарядиться для светского бала в каком-нибудь аристократическом доме, как Рассел с точно таким же ворчливым выражением лица и интонациями вываливал на неё целую прорву подобных вопросов.

Влажная пелена в её глазах мгновенно сгустилась, грозя прорваться слезами. Напрочь лишившись сил держать эмоции в стальной узде, девушка сдавленно, надрывно прошептала:

— Папа…