Не пусти Бернадетт в ход духовную интуицию, она бы грешным делом решила, что прямо подле неё затесалась какая-то капризная девчонка, которая теперь топает ногами и надрывается от крика, зажимая уши ладонями.

Не дав девушке ни секунды на передышку, «Диадема Мудреца» на её лбу внезапно обрела автономию. Артефакт сам собой сорвался с плоти, плавно взмыв в полувоздух.

Поверхность этого вертикального ока, щедро инкрустированного россыпью «бриллиантов», вмиг ослепительно полыхнула мириадами ледяных искр, словно на ней прорезались всё новые и новые крошечные глазки.

И в каждом из этих зрачков кристально четко отражался силуэт самой Бернадетт.

«Диадема Мудреца» точно так же подхватила эту хтоническую заразу, обретя толику живой, независимой искры.

В тот самый миг, когда Запечатанный артефакт нулевого класса уже изготовился окончательно пробудиться и обрушить на свою хозяйку фатальный удар, из пустоты вынырнула бледная, утонченная призрачная рука и намертво сжала диковину в кулаке.

Животная воля «Диадемы Мудреца» тут же стремительно померкла, будто реликвия в одночасье достигла финала своего бытия и испустила дух.

Эта рука, безошибочно принадлежавшая женщине и источающая леденящую, могильную бледность, вытянулась из-за спины Бернадетт. Там, словно из-под земли, невесть когда соткалась призрачная полуфигура, лишенная нижней части тела.

Силуэт буквально прорастал прямо из спины девушки, отливая почти абсолютной, эфемерной прозрачностью.

Этот фантом щеголял в точности таком же наряде, а её голову венчала идентичная треуголка с перьями. Её бездонные глаза плескались лазурью, подобно отражению бескрайнего океана — это была вылитая копия самой Бернадетт, её собственная духовная плоть, вынырнувшая из физической оболочки!

Вот только лицо этой призрачной проекции наглухо укрывала мертвенно-бледная маска, отливающая холодным металлическим блеском.

Личина зияла прорезями лишь для глаз, будучи напрочь лишенной иных отверстий или зазоров. Она придавала фантому Бернадетт пугающе безжалостный, подавляюще-величественный, но абсолютно лишенный искры жизни вид.

То была третья и последняя Запечатанная реликвия нулевого ранга в её арсенале. Артефакт, выкованный самим великим императором Расселом на закате дней, по возвращении с Южного континента, и гордо именуемый «Бледной смертью».

Её пагубная отдача заключалась в том, что она заставляла владельца дюйм за дюймом умирать, пока бедолага не превращался в бездыханный труп и не становился её вечным, покорным рабом.

Именно этот суицидальный побочный эффект Бернадетт виртуозно пустила в ход прямо сейчас, дабы наглухо подавить ту самую гротескную, извращенную искру жизни в собственном теле.

И стоило этому полупризрачному фантому вынырнуть наружу, как её правый глаз благополучно угомонился. Обросшие плотью и превратившиеся в жуткие щупальца ресницы одна за другой пожухли и осыпались прахом.

Взбунтовавшееся левое ухо точно так же смолкло, плавно отлепившись от раковины и вернув себе первозданный вид.

Не обрушь девушка на себя этот леденящий пресс, все её органы чувств, руки и ноги неминуемо подняли бы мятеж, сбежав на «свободу» и разорвав с ней любые узы.

Худо-бедно стабилизировав собственную плоть, Бернадетт предприняла очередную попытку сделать шаг вперед. Увы, тело по-прежнему отказывалось подчиняться приказам, заставляя её дергать исключительно за ниточки призрачного двойника.

Погрузившись в недолгие раздумья, она велела фантому за спиной выудить из кармана камзола ритуальный серебряный кинжал. Призрак послушно склонился и резким, круговым движением распорол голенище правого сапога.

Под сухой треск рвущейся кожи обувь вмиг лишилась доброй половины своей высоты.

Вслед за этим Бернадетт руками духовной проекции безжалостно разодрала штанину на левом колене, искромсала полы камзола и рубашки, а под занавес вырвала парочку перьев с одной стороны своей шляпы.

Этот перформанс на первый взгляд не имел ни малейшего отношения к паранормальной мистике. Девушка скорее походила на взбалмошную бунтарку, отчаянно силящуюся вылепить образ, в корне попирающий все каноны нормальной эстетики.

Вот только стоило Бернадетт покончить с этим абсурдным переодеванием и с опаской податься вперед, как её плоть непостижимым образом ожила. Те самые незримые кандалы, мертвой хваткой приковавшие её к месту, бесследно испарились.

Подавляющий гнет сошел на нет — усыпальница «Темного Императора» словно благосклонно приняла Бернадетт в этом новом, гротескном амплуа.

Кто бы мог помыслить, что ключом к нейтрализации столь леденящей аномалии окажется фокус, доступный любому заурядному смертному!

Более того, Бернадетт нутром чуяла: вздумай она переть напролом и бодаться с этой порчей с помощью паранормальных талантов, скверна вгрызлась бы в неё лишь глубже.