Отбросив бессмысленные оскорбленные чувства и несправедливые мысли, я слушала, как Бри перевела тему на Декса. Как эти двое подружились в заключении и провели остаток средней школы, привязавшись друг к другу, а затем поступили в тот же местный общественный колледж.

Шлюзы не лопнули, но Бри раскрыла ручеек секретов: Декс получил степень в Северо-Восточном университете, и после окончания учебы они переехали в Чикаго с несколькими друзьями, проведя почти два года в квартире с видом на озеро Мичиган. Было легко увидеть их глубокую связь, когда Декс позволил себе ответить на поддразнивание Бри, и это наполнило мою грудь каким-то шипучим чувством, как будто я выпила галлон диетической колы.

Фиби вернула разговор к жизни Бри в Чикаго, и Бри, казалось, обладала безграничным терпением, отвечая на вопросы моей сестры с такой непринужденной уверенностью; я не могла вспомнить, чтобы когда-либо чувствовала себя настолько уверенной в себе, даже в свои лучшие годы, но я узнала искру в глазах Фиби, как будто она когда-то была направлена на меня. Бри и Фиби быстро перешли к перепалке, в которую время от времени вмешивался Декс. Я чувствовала, что угасаю. К тому времени, как мы добрались до нашего отеля, я выросла на дюйм и была готова выплакать все глаза в душе. Декс направился в свою комнату, бросив на меня последний взгляд через плечо, как будто знал, что что-то было не так. В нашей комнате Фиби провела еще двадцать минут, восхищаясь своим новым героем, прежде чем отключилась в постели.

Родителям было легче? Или тяжелее? Иметь дело с ребенком, который ускользает из пределов досягаемости, потому что работа ребенка - ненавидеть, расти, бунтовать и побеждать. Родители перехватывают и направляют. Но братья и сестры? Сестры? Может быть, я смог бы направлять Фиби так, чтобы это имело значение, прежде чем я был тем, кто был обязан это делать. С тех пор я играла эти роли — сестры, опекуна - но так и не смогла полностью освоиться. Фиби нуждалась во мне, и я просто наблюдала.

Как только Фиби уснула, я закрылся в ванной и прижался лбом к прохладному дереву двери, пытаясь дышать сквозь боль. Боль от неудач и эгоизма. Боль от тоски по моей младшей сестре, которая умоляла меня почитать ей перед сном. Боль от того, что я скучаю по отцу, который крепко обнял бы меня и сказал, что завтра начнется новый день.

Боже, я скучала по нему. Горе накатило, как разбивающаяся волна, еще одна, потом еще, затягивая меня на дно. Иногда такое случалось. Я слишком долго цеплялся за свое горе, и оно выплеснулось наружу всепоглощающим образом, перекрывая все остальное. Я падала на пол и плакала, пока меня не вырывало, и оставалась там, слишком уставшая, чтобы дотащиться до своей кровати. Я знала, что он убьет меня, увидев такой. Чтобы кто-нибудь увидел меня такой. И было бы унизительно признаться вслух на терапии, что почти год спустя горе все еще парализовывало меня.

Я села на пол в душе, прижав колени к груди. Зрение расплывчатое. В голове статические помехи. Дыхание медленное, сбивчивое. Кожа на моем лице была натянута, даже когда по ней стекала теплая вода, тихий прилив действовал как белый шум, ослабляя пульсацию в ушах.

Жалкий.

Я не мог позволить себе роскошь отключиться в душе, поэтому заставил себя встать и выключить воду. Мои ноги дрожали, когда я обматывала себя полотенцем, кожа была ободрана, кончики пальцев ободраны. Я вытерла запотевшее зеркало, и мое мутное отражение уставилось на меня пустыми красными глазами, постаревшее за год на десять лет.

И все же я бы рос. Я, вероятно, стал бы старым, морщинистым, седым, а мой отец - никогда.

Но это был срыв для другого раза, поэтому я вытерлась и натянула пижаму, мои уставшие конечности сопротивлялись каждому шагу по гостиничному номеру. Фиби мирно похрапывала, уткнувшись лицом в подушку. Моя кровать оставалась безупречно застеленной, почти жесткой. Я стоял рядом с ним, зная, что буду смотреть в потолок, пока не взойдет солнце.

В дверь тихо постучали. Время приближалось к 2:00 ночи, я подошла, зная, что это Декс, еще до того, как открыла дверь и обнаружила его стоящим там в черной футболке и спортивных штанах. Его лицо, его присутствие приземлились, как самолет-спасатель, приземляющийся в пустыне. Спасение или что-то близкое к нему.

Если он и заметил намеки на то, что я расстроилась в душе, то никак этого не показал. Он прижал ладонь к дверному косяку, облокотившись на него, и спросил: “Хочешь выпить?”

Слезы снова навернулись мне на глаза.

“Боже, да, пожалуйста”, - ответил я. “Но я не знаю, смогу ли я оставить Фиби?”

“Двадцать минут”. Вернувшееся ранее чувство диетической колы взяло верх над моим нутром, когда он убедил меня провести с ним время. “Повесьте табличку "Не беспокоить". С ней все будет в порядке.

Я кивнул. Я знал, что ее не было дома всю ночь, но все равно оставил записку.