Но Вознесенский не был обычным хирургом. У него было то, чего нейросеть будущего не могла внести в свои протоколы — пятьдесят лет непрерывного мануального стажа, когда пальцы помнят плотность тканей лучше, чем любые оптические линзы.

— Никита, не качать аспиратором, держи вакуум строго на триста, — ледяным, фиксированным тоном произнес Женя. — Алина, не смещать ось зеркала. Шахов — стой где стоишь, ты всё сделал правильно. Никита, достань мой смартфон. Включай фонарик на максимальную мощность и свети прямо в порт бокового ассистента микроскопа. Мне нужен хотя бы отраженный свет на зеркалах.

Соколов среагировал мгновенно. Не выпуская из левой руки наконечник отсоса, он правой рукой выхватил из кармана халата Жени аппарат, щелкнул сенсором и прижал яркий светодиод к оптическому порту.

В окулярах темного «Olympus» появилось слабое, мертвенно-желтое, едва заметное пятно света. Визуализация упала на девяносто процентов. Анатомические границы безопасного коридора шириной в четыре миллиметра превратились в блеклые, размытые тени. Ткань моста мозга казалась однородной серой массой, а рваный край металлического осколка мины выглядел как темная точка в луже сочащейся венозной крови.

«Глубина раны — семьдесят восемь миллиметров от края чешуи», — мысленно выстроил стереотаксическую карту Вознесенский. — «Вектор наклона микропинцета — тридцать два градуса латерально. Слева — ствол лицевого нерва, толщина — ноль целых восемь десятых миллиметра. Справа — истонченная адвентиция синуса. Работаем по мышечной памяти».

Пальцы Климова, еще секунду назад дрожавшие от вегетативного срыва, замерли с точностью прецизионного гидравлического робота, едва металл окончатого пинцета коснулся костного края дужки. Марк Саламонович закрыл глаза. В темноте окуляров его тактильные рецепторы обострились до предела. Через металл инструмента он буквально кожей чувствовал структуру тканей.

Мягкое, желеобразное сопротивление — это отекший мозг. Плотное, хрящевидное — твердая оболочка. Жёсткое, холодное и зазубренное — осколок мины.

— Пинцет на устье, — негромко произнес Женя. — Захват.

Кончики субмиллиметровых бранш швейцарского пинцета коснулись металла осколка. В этот момент Алина Воропаева, удерживавшая крючок, сделала едва заметное, микронное движение пальцами, пытаясь изменить угол тракции височной доли. Обычный ординатор этого бы не заметил, но Вознесенский зафиксировал изменение натяжения миофибрилл через изменение сопротивления в ране.

— Воропаева, еще одно движение пальцами вне моей команды — и Никита сломает тебе челюсть прямо здесь, вслед за Семеновым, — тихо, но с такой сокрушительной, мертвой яростью произнес Женя, что староста группы побледнела под маской, а ее зрачки сузились до размеров игольного ушка.

Она замерла, вернув ось ретрактора в исходные тридцать два градуса.

Женя начал медленно, по одной сотой миллиметра в секунду, вытягивать осколок по латеральному вектору. Это была чистая магия слепого скольжения. Один неверный наклон — и рваный край железа срежет лицевой нерв, навсегда превратив Полуянова в калеку, или вскроет синус, устраивая фатальный затек в четвертый желудочек.

Раздался тихий, едва слышный звук сухого трения металла о кость. Хруст.

Из глубины раны, прямо под тусклый луч фонарика смартфона, ударил густой, темный фонтан венозной крови. Осколок вышел. Но адвентиция синуса все-таки не выдержала — истонченная стенка лопнула под давлением скопившейся гематомы.

— Кровотечение! Мы теряем обзор! Гемоглобин летит вниз! — панически закричала врач-анестезиолог за ширмой. — Давление семьдесят на сорок! Включаю инфузию волювена! Ребята, он уходит в асистолию!

— Шахов, быстро к лотку! — рякнул Женя, не отрываясь от окуляров. — Бери длинный биполярный коагулятор швейцарского блока. Проверь мощность — строго три ватта! Никита, аспиратор по правому краю, непрерывно забирай кровь, дай мне полсекунды сухого дна! На счет «три»! Раз... два... три!

Никита Соколов, прошедший ад первой операции, сработал как идеальный автомат. Точным движением он вогнал наконечник отсоса в латеральный канал. На долю секунды дно раны обнажилось. В тусклом желтом свете смартфона Вознесенский увидел рвущееся, сочащееся темным потоком устье яремной вены.

Он не видел анатомических границ, но его правая рука, удерживающая коагулятор, совершила то самое ювелирное движение из медицины конца XXI века. Точечное, изящное касание субмиллиметровыми браншами точно по краям прижатого сосуда.

Пшик. В воздух поднялся легкий дымок с запахом паленой ткани. Электрический ток прошел строго через стенку вены, заваривая ее по методике ступенчатого гемостаза синусов, не передавая термическое тепло на ядра блокового и лицевого нервов.

— Убирай отсос, Никита, — выдохнул Женя.