Дверь бокса отъехала в сторону с тихим, свистящим шуршанием пневматики. Алина вздрогнула, ее карие глаза расширились, но рука с инжектором рефлекторно дернулась вниз, пытаясь завершить нажатие на поршень.

Ей не хватило одной десятой доли секунды.

Девятнадцатилетнее тело Евгения Климова, ведомое молниеносными рефлексами великого Вознесенского, сработало быстрее мысли. Женя сделал один длинный, стелющийся шаг вперед, его правая рука жестким, тисочным захватом перехватила тонкое запястье Алины, выворачивая его ладонной стороной вверх, а левая рука намертво зафиксировала ее локоть, блокируя любую возможность маневра.

— Анатомия лучезапястного сустава, Алина, очень консервативна, — тихо, почти шепотом, но с уничтожающей, ледяной яростью произнес Женя прямо ей в лицо. — При чрезмерной супинации происходит компрессия срединного нерва. Один мой нажим — и твои пальцы навсегда потеряют микромоторику. Положи прибор на стерильный лоток. Немедленно.

Алина замерла. Ее дыхание стало частым, поверхностным, капли пота выступили на ее лбу у края одноразовой шапочки. В ее карих глазах, где еще вчера Женя видел чистую, пронзительную любовь, сейчас отражался холодный, расчетливый ум врага, пойманного с поличным.

Она медленно разжала пальцы. Серебристая капсула с тихим, металлическим звоном упала на хромированную поверхность лотка для инструментов.

Женя не отпустил ее запястье. Он продолжал удерживать ее в тисках, чувствуя, как под его пальцами бешено колотится ее частый пульс — сто десять ударов в минуту. Парасимпатика старосты группы тоже капитулировала перед стрессом.

— Значит, сообщение из 2082 года не лгало, — Женя чуть наклонил голову, всматриваясь в ее зрачки. — Ты знаешь, кто я. Ты с самого первого дня в анатомичке знала, что в этом теле сидит Марк Вознесенский. И твоя «чистая любовь» на пустынной аллее Нескучного сада... это был просто протокол стабилизации моего эмоционального фона, чтобы у Климова не выгорели синапсы раньше времени?

Алина внезапно перестала сопротивляться. Ее плечи бессильно опустились, а на бледных губах появилась странная, горькая ухмылка человека, который устал нести свою тайну.

— Марк... отпусти, мне больно, — тихо, без прежнего студенческого тона произнесла она, и это обращение по его настоящему имени из будущего прошило Вознесенского электрическим разрядом. — Да, я знаю, кто ты. И проект «Первокурсник» — это не твоя эвакуация. Это твоя тюрьма. Если бы ты знал, зачем тебя отправили именно в 2026 год, ты бы сам ввел себе этот мутаген.

Она резко дернула рукой, и на этот раз Женя ослабил хватку, позволяя ей сделать шаг назад. Алина потерла покрасневшую кожу на запястье, не сводя с него своего глубокого, темного взгляда.

— Ты думаешь, что ты гений, который ломает систему? — ее голос вибрировал от избытка скрытых чувств. — Ты спас шейха, ты создал Институт в Сколково, теперь ты вытащил Полуянова... Ты совершаешь классическую ошибку мануального триумфатора, Марк! Каждое твое «чудо» здесь, в 2026 году, вызывает каскадный эффект бабочки в конце века. Из-за того, что Полуянов сейчас остался здоров, через сорок лет в Новосибирске не откроется закрытый сектор вирусологии, где должны были создать вакцину от прионного энцефалита. Погибнут миллионы людей, Марк! Твой убийца на лестнице — это была ничтожная плата за стабильность временного потока!

Марк Саламонович Вознесенский медленно взял с лотка серебристую капсулу, покрутил ее в пальцах и опустил в глубокий карман своего синего хирургического халата.

— Я нейрохирург, Алина, а не хроно-политик, — ледяным тоном ответил он, выпрямляясь во весь рост девятнадцатилетнего Климова. — Мой базовый закон — Primum non nocere. И если ко мне на стол ложится живой человек, я вытащу его, даже если ради этого придется сжечь все ваше будущее вместе с вашим 2082 годом. На кого конкретно ты работаешь, староста? Кто твой куратор в этой эпохе?

Алина сделала полшага к выходу из бокса, оглянувшись на спящего Полуянова, чей монитор слежения продолжал выдавать идеальные, стабильные параметры перфузии ствола.

— Скоро ты сам все увидишь, Марк, — тихо произнесла она, и в ее глазах снова промелькнула та самая безумная, отчаянная нежность, которую невозможно было сыграть по протоколам спецслужб. — Мой протокол стабилизации завершен. Я не смогла ввести ему раствор, потому что... потому что я совершила самую страшную ошибку для агента Контроля. Я действительно тебя полюбила, Климов. И именно поэтому мне придется уйти.

Она круто развернулась, толкнула стеклянную дверь бокса и быстрыми, почти бегущими шагами направилась к выходу из отделения.