Первокурсник из будущего. Том 2

ТОМ 2. ГЛАВА 1. Осенний синдром

Запах свежего, еще пахнущего строительной пылью и дорогим пластиком глянца окутывал новый кабинет на четвертом этаже 31-й городской больницы. Строители катарского благотворительного фонда работали со скоростью военно-инженерного батальона. Официально этот сектор теперь именовался «Международный Институт Нейропластичности», но для своих он оставался просто «Нашей лабой».

Марк Саламонович Вознесенский сидел за массивным столом из темного дуба, лениво прокручивая в пальцах холодный металлический цилиндр одноразового скальпеля. На девятнадцатилетнем теле Евгения Климова безупречно сидел кастомный хирургический костюм глубокого синего цвета. Внешне — триумфатор. Пожизненный генеральный директор фонда с капиталом в десять миллионов долларов, неприкасаемый для ректората и министерских проверок. Но внутри этого биологического сосуда прямо сейчас шла глухая, изнурительная война.

«Синусовый ритм — семьдесят два. Артериальное давление — сто двадцать на тридцать... стоп, сто тридцать на восемьдесят пять», — мысленно зафиксировал Вознесенский, прижав подушечки пальцев к пульсирующей лучевой артерии на запястье. — «Опять фаза декомпенсации. Левое полушарие перегружено процессами долговременной памяти. Векторы 2082 года слишком плотно ложатся на незрелую кору девятнадцатилетнего мажора. Нужно снизить плотность когнитивного потока, иначе я словлю инсульт прямо на следующем консилиуме».

В ушах противно, на высокой ноте зуммерил едва заметный шум. Это был вегетативный маркер усталости — плата за сорокавосьмичасовой марафон с шейхом Тариком.

Дверь ординаторской мягко, без стука отворилась. В комнату вошел Никита Соколов. В его руках была зажата тяжелая папка с результатами утренних анализов и свежими картами назначений. Парень из Ижевска заметно изменился за эти недели: исчезла былая сутулость бюджетника, взгляд стал твердым, профессиональным. Спасение матери и жесткая школа Вознесенского выбили из него остатки студенческой нерешительности.

— Женя, — тихо произнес Никита, аккуратно опуская папку на край стола. — В третьем боксе все чисто. Профессор Самойлов уехал в Минздрав, его вызвали по поводу согласования квот на следующий квартал. Сияет как новенький полтинник, его там теперь чуть ли не за руку приветствуют. А у нас... там Шахов ждет. У него смена на клининге операционной закончилась. Просится на разговор.

Женя поднял глаза. Лед в его зрачках слегка подтаял, сменившись ироничной, сухой полуулыбкой умудренного опытом номенклатурщика.

— Пусть зайдет, Никита. И принеси мне нормального крепкого чая. Этот зеленый катарский сбор отдает травой и официозом, от него только диурез нарастает, а тонуса ноль.

Через полминуты в дверях появился Денис Шахов. Тот, кто еще неделю назад взрывал ночные клубы на Патриарших и швырял миллионы родительских денег, сейчас выглядел как классический первокур-вечерник после тяжелой суточной смены. Простая синяя форма младшего медицинского персонала сидела на нем мешковато, руки были слегка покрасневшими от едкого раствора хлоргексидина, а под глазами залегли темные, неэстетичные тени. В руках он сжимал старый рюкзак.

Он не упал на колени, как в прошлую субботу. Ломка эго завершилась, уступив место глухому, рабочему пониманию реальности.

— Евгений Владимирович, — негромко, соблюдая суровую субординацию лабы, произнес Денис. — Третья операционная сдана под кварцевание. Инструменты после утренней люмбальной пункции обработаны, заложены в сухожаровой шкаф. Соколов проверил — замечаний нет.

— Садись, Шахов, — Женя кивнул на свободный стул у окна. — В ноги кланяться больше не нужно, мы здесь занимаемся наукой, а не театром. Руки трясутся?

Денис посмотрел на свои пальцы, которые действительно слегка подрагивали от непривычной физической нагрузки — таскать тяжелые баки с отходами класса «Б» и вымывать кафель под микроскопами было не то же самое, что крутить руль Бентли.

— Трясутся, — честно признался Шахов, садясь на край стула. — Но я держу. Жека... то есть, Евгений Владимирович. Отец вчера звонил. Он узнал, что меня убрали из гранта, хотел приехать к ректору, устроить скандал. Я... я его остановил. Сказал, что сам дурак, и если он вмешается, меня вышвырнут из Сеченовки с волчьим билетом. Он не понял. Но промолчал. Спасибо, что не сдал меня СК.

— Твой отец — умный администратор, Денис, — сухо ответил Вознесенский, откидываясь на спинку кресла и крутя в пальцах ручку. — Он понимает, что живой сын-санитар в Москве лучше, чем подследственный по статье за соучастие в саботаже на VIP-объекте. Работай. Твой лимит ошибок исчерпан до конца обучения. Если Соколов хоть раз зафиксирует, что ты схалтурил на дезинфекции браншей микропинцетов — вылетишь в ту же секунду. Свободен.

Шахов молча поднялся, коротко кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь с мягким, едва слышным щелчком.