Вознесенский остался один. Шум в ушах не прекращался. Он вытащил из кармана халата новый смартфон — старый полностью выгорел изнутри три дня назад на крыше, превратившись в сплавленный кусок кремния и пластика. Тот самый зашифрованный текст из 2082 года: «Не доверяй Алине. Она знает, кто ты» — до сих пор стоял перед его глазами, выжженный в памяти на молекулярном уровне.

Марк Саламонович не верил в мистику. Он был ученым-прагматиком. Если геном Евгения Климова содержал те самые маркеры направленной модификации, которые он сам разработал в конце XXI века, значит, его перенос сознания — это не милость природы. Это расчетливая, хирургическая эвакуация его разума. И Алина Воропаева, строгая отличница, идеальная староста группы и девушка, чей поцелуй в Нескучном саду до сих пор отзывался в его новом 19-летнем сердце странным, глухим теплом... кто она? Куратор? Наблюдатель? Или просто инструмент в руках тех, кто запустил проект «Первокурсник»?

Дверь ординаторской снова открылась, и комната словно наполнилась легким, едва уловимым шлейфом ванили и осенней свежести. Вошла Алина.

На ней был кашемировый свитер песочного цвета, идеально подчеркивающий ее хрупкую фигуру, а темные волосы были слегка влажными от мелкого московского дождя. Ее карие глаза светились той самой чистой, глубокой нежностью, которая еще вчера заставляла старого циника Вознесенского верить в то, что этот альтернативный 2026 год — его личный рай.

— Женя, — она подошла со спины, мягко положив свои прохладные ладони на его плечи. Ее пальцы начали аккуратно, профессионально массировать напряженные трапециевидные мышцы у основания его шеи. — Ты опять сидишь каменный. Пульс мерил? Вегетатика снова бушует? Ты обещал мне, что после выписки шейха возьмешь три дня отдыха. Катарские миллионы никуда не убегут, Сколково еще даже не начало копать котлован под новый корпус.

Женя замер под ее руками. Каждое прикосновение Алины, которое раньше приносило мгновенное успокоение его симпатической нервной системе, теперь вызывало внутренний, холодный спазм паранойи. Он внимательно смотрел на ее отражение в темном стекле окна. Лицо девушки было спокойным, любящим, без малейшего следа фальши.

«Анатомически безупречная игра или чистая искренность?» — мысленно спросил себя Марк Саламонович, аккуратно перехватывая ее за запястье и заставляя опустить руки.

— Все нормально, Алина. Просто анализирую структуру будущих лабораторий, — он повернулся к ней, удерживая ее взгляд своими ледяными, фиксированными зрачками. — Кстати, о структурах. Я тут пересматривал архивные протоколы СНО нашей кафедры за прошлый год. И наткнулся на одну странность. Твоя личная карточка при поступлении... В ней указано, что ты приехала из закрытого наукограда под Новосибирском, но в федеральном реестре абитуриентов Минздрава твои документы появились на три недели раньше, чем приемная комиссия Сеченовки вообще начала принимать заявления. Как так вышло, староста?

Алина не вздрогнула. Ее ресницы даже не дрогнули, но Вознесенский, чей глаз был наметан на микросимптомы, зафиксировал, как на долю секунды сузились ее зрачки — классическая реакция на внезапную угрозу, контролируемая корой головного мозга.

Она мягко улыбнулась, наклонилась и коснулась своими губами его щеки — поцелуй был теплым, но Женя почувствовал, как ее дыхание на мгновение стало поверхностным.

— Климов, ты становишься параноиком, — тихо сказала она, заглядывая ему в глаза. — Мой отец — военный медик, полковник медицинской службы. Спецраспределение по закрытым спискам Главного военно-медицинского управления. Ты же знаешь, как работает эта номенклатурная машина. Или ты ищешь заговоры там, где есть просто обычная бюрократия? Лучше посмотри, что пришло по закрытому каналу ректората.

Она положила перед ним тонкий планшет с гербом университета. На экране светилась копия срочного медицинского запроса из Управления делами Президента.

— Завтра утром к нам переводят пациента из Центральной клинической больницы, — голос Алины стал собранным, профессиональным. — Закрытый статус, высший уровень секретности. Диагноз: сочетанное поражение черепных нервов после минно-взрывной травмы. Правая сторона лица полностью парализована, полная потеря слуха справа, угроза прогрессирующей ишемии ствола из-за окклюзии вертебробазилярного бассейна. Консервативная терапия в ЦКБ не дает результатов. Спецслужбы требуют нашу Молодежную лабу. Они хотят увидеть «магию Климова» в действии.

Женя взглянул на снимки ангиографии, прикрепленные к файлу. Случай был тяжелейшим, на грани мануальных возможностей медицины 2026 года. Но его взгляд зацепился за фамилию пациента в верхней строчке шифрованного бланка: «Полуянов В. М., 29 лет».

Внутри девятнадцатилетнего тела Климова сердце сделало мощный, болезненный кувырок. Сердце Вознесенского закричало от ярости и ледяного ужаса.