«Полуянов...» — мозг великого хирурга выдал каскад воспоминаний из его собственного будущего. Конец XXI века, темная лестница Института Бурденко, безумный взгляд мужчины с ножом, крик и холодная сталь, обрывающая жизнь 70-летнего академика. Тот убийца был старше, его звали Виктор Полуянов, и он мстил за смерть своей дочери. Здесь, в 2026 году, на экране планшета лежал его дед — молодой офицер спецслужб, чья инвалидность или смерть прямо сейчас могла полностью переписать всю временную шкалу. Если дед погибнет или останется калекой, убийца из будущего никогда не родится. А значит, Марк Вознесенский не погибнет на той лестнице.

Колесо времени, запущенное кураторами, сделало свой первый, страшный оборот. Полуянов шел прямо в руки своего будущего покойника.

ТОМ 2. ГЛАВА 2. Номенклатурный тупик

Тяжелый фарфоровый мазок синего кобальта на чашке с недопитым чаем казался Жене Климову неестественно ярким. В ушах все так же монотонно, на грани ультразвука, вибрировал вегетативный зуммер. Симпатическая нервная система девятнадцатилетнего тела продолжала медленно закипать, реагируя на фамилию «Полуянов» в шифрованном бланке.

Дверь ординаторской распахнулась с тем самым характерным, паническим стуком, который Марк Саламонович Вознесенский научился распознавать еще полвека назад в своей прошлой жизни. На пороге стоял доцент Самойлов.

Его недавний министерский лоск, сияющий новеньким значком лауреата и идеально отглаженным воротником, испарился без следа. Игорь Андреевич был бледным, его галстук-бабочка съехал набок, а подмышки дорогого хирургического пиджака потемнели от пота. Он зашел в комнату, судорожно запер за собой дверь на защелку и тяжело, со стоном опустился на кожаный диван прямо рядом с Алиной.

— Всё, Климов... Это конец. Нас обложили, — сиплым, сорванным шепотом произнес Самойлов, ослабляя узел галстука. — Я только что из Департамента здравоохранения. Нас не просто вызвали согласовать квоты. Нас зажали в тиски, из которых нет выхода.

Алина Воропаева мгновенно выпрямилась, ее карие глаза сузились, а планшет с гербом университета на ее коленях едва заметно дрогнул.

— Игорь Андреевич, успокойтесь, — жестко, с той самой профессорской хладнокровностью, которая всегда отрезвляла Самойлова, оборвал его Женя. — Без вегетативных бурь. Что конкретно произошло на Неглинной?

Самойлов судорожно сглотнул, глядя на первокурсника снизу вверх, словно ища у девятнадцатилетнего мальчишки защиты от государственной машины.

— Этот Полуянов... Которого к нам переводят из ЦКБ. Это не просто капитан спецслужб, Женя. Это племянник академика Шестакова по материнской линии и личный адъютант замдиректора ФСБ. Его ранило в закрытом секторе на Кавказе. Минно-взрывная, осколок прошел через сосцевидный отросток, разворотил внутренний слуховой проход и застрял в синусе твердой оболочки, прямо у входа в ствол мозга. Бурденко отказались. ЦКБ три дня колола ему гормоны и реополиглюкин, но там пошел прогрессирующий отек моста. Шестаков лично на коллегии Минздрава ткнул министру в лицо твои чертежи по катарскому шейху и заявил: «Раз у нас в Сеченовке появились молодые гении, пускай спасают офицера. Или пускай признаются, что операция с шейхом была разовым везением и блатным аттракционом Климова-старшего».

Женя лениво перевел взгляд на экран планшета, где светились КТ-граммы Полуянова. Его великий разум Вознесенского мгновенно, без компьютеров, выстроил трехмерную модель повреждения. Случай был ювелирным, на грани фола: осколок сидел в опасной близости от синуса, и малейший тракционный сдвиг вызвал бы такое профузное кровотечение, перед которым померкло бы даже эпидуральное кровотечение мамы Никиты Соколова.

— То есть, профессура старой школы решила устроить нам публичную мануальную казнь? — тихо резюмировал Женя, выдав тонкую, хищную ухмылку номенклатурщика из будущего.

— Именно! — Самойлов почти сорвался на крик, но вовремя прикусил язык, озираясь на дверь. — Если Полуянов умрет у нас на столе или останется глубоким инвалидом — Шестаков сожрет твоего отца. Владимира Сергеевича снимут с министерской должности до конца недели «за превышение должностных полномочий и лоббирование интересов некомпетентных родственников». Наш Международный Институт в Сколково закроют, не успев залить фундамент, а катарский грант арестует прокуратура по подозрению в незаконном финансировании медицинских экспериментов на гражданах РФ. Нас отдадут под суд, Женя! По сто двадцать четвертой статье!

Алина медленно повернула голову к Жене. Ее ладонь легла на его синее хирургическое плечо, и Марк Саламонович снова зафиксировал, что ее пальцы были ледяными, несмотря на теплоту ординаторской.

— Женя... — тихо произнесла она, и в ее голосе впервые прорезался странный, металлический оттенок, не свойственный обычной первокурснице. — Мы не имеем права брать этого пациента. Ситуация нестабильна. Риски для структуры Института превышают допустимый лимит. Мы должны отказаться по медицинским показаниям. Написать, что случай инкурабелен для базы 31-й больницы.