— Бригада из ЦКБ умеет оперировать на латеральном субвисочном коридоре шириной в четыре миллиметра под микроскопом с гидроподвеской? — тихо, с уничтожающей иронией спросил Женя. — Нет, Алина, не умеет. Они умеют писать посмертные эпикризы и протоколы вскрытия. Никита, вызывай анестезиологов. Скажи, что Климов берет пациента по жизненным показаниям, угроза дислокации ствола. Самойлов — на первый микроретрактор. Алина... ты на аспирации. Разворачиваем третью операционную.

Через двадцать минут операционный блок номер три ГКБ №31 превратился в ночной боевой пост. Яркий, бестеневой свет лампы резал глаза, отражаясь от стерильных хромированных лотков. Капитан Полуянов уже находился под эндотрахеальным наркозом, его голова была жестко зафиксирована в металлической скобе Мейфилда, открывая хирургический доступ за правым ухом.

Мониторы слежения прерывисто, тревожно пищали: пульс удерживали на отметке пятьдесят пять ударов с помощью микродоз атропина.

Женя Климов заканчивал обработку рук у раковины. Его новое девятнадцатилетнее тело снова давало сбой — сказывался адреналиновый стресс от осознания того, что под его ножом лежит дед его собственного убийцы. В левом виске тупо, пульсирующе стучала кровь, а ладони внутри латексных перчаток мгновенно стали влажными.

«Синусовая тахикардия, фаза декомпенсации», — привычно зафиксировал Вознесенский. — «Активировать блуждающий нерв. Задержка дыхания на четыре секунды... Плавный выдох. Работать».

Он подошел к операционному столу, прильнул к окулярам центрального микроскопа «Olympus». Тот самый прибор, в контур которого, по версии Хроно-контроля, уже была вмонтирована саботажная схема.

пространство сузилось до размеров микромира основания черепа. Женя взял в руки скальпель. Первый разрез по линии Краузе был выполнен ювелирно. Тонкая струйка крови тут же была поймана вакуумным отсосом Никиты. Фреза с сухим, хрустящим звуком преодолела заушную кость, обнажая синюшную, натянутую до предела твердую мозговую оболочку. Отек был колоссальным. Мозг буквально выпирал в костное окно.

— Рассекаю намет мозжечка, — негромко прокомментировал Женя, ведя кончик микроножниц по границе ската черепа. — Выхожу в безопасный хирургический коридор. Вижу ствол лицевого нерва... он истончен, прижат осколком к каменистой части пирамиды.

В окулярах микроскопа появилась бурая, рваная кромка металлического осколка мины. Он сидел точно в устье синуса, пульсируя в такт ударам сердца Полуянова. Малейшая ошибка — и венозный фонтан зальет все поле, ослепляя хирурга.

— Алина, держи отсос строго под углом девяносто градусов к тройничному нерву, не смещать ось, — скомандовал Женя, беря в руки окончатый пинцет для захвата осколка.

И в этот самый момент, когда до финала сложнейшего выделения оставались считанные миллиметры, в операционную, тяжело дыша и гремя резиновыми бахилами, ворвался Денис Шахов. На нем не было стерильного халата, его синяя форма санитара была в пятнах от раствора.

— Евгений Владимирович! — диким, сорванным на хрип голосом закричал Шахов, прорываясь мимо ошарашенных ординаторов на подстраховке. — Не трогайте микроскоп! Контур заминирован! Они отключат свет в ране через секунду! Микроскоп сейчас сгорит!

Самойлов от неожиданности дернулся, едва не выронив микроретрактор. Никита Соколов замер с аспиратором. Алина Воропаева, удерживая крючок, медленно повернула голову к Шахову, и в ее глазах Денис увидел тот самый холодный, смертоносный блеск, который не оставлял сомнений: игра пошла на выбывание.

ТОМ 2. ГЛАВА 4. Тактильный слепой контур

Крик Дениса Шахова еще гулко отдавался от стерильного кафеля операционной, когда внутри центрального микроскопа «Olympus» раздался сухой, короткий щелчок, похожий на пистолетный выстрел. В ту же секунду яркий коаксиальный луч света в окулярах погас. Пространство внутри операционного коридора Полуянова мгновенно погрузилось в абсолютную, мертвую темноту. Из вентиляционной решетки прибора потянулся тонкий, едкий шлейф горелой кремниевой проводки.

— Световод сгорел! Трансформатор частоты выбило! — панически закричал доцент Самойлов, его руки, удерживавшие микроретрактор, судорожно затряслись, угрожая разорвать натянутую височную долю пациента. — Из ЦКБ... надо вызывать резервный блок! Климов, выходи из раны, мы порвем синус!

— Всем замереть! Не сметь шевелить руками! — рякнул Женя Климов так, что Самойлов буквально окаменел.

Марк Саламонович Вознесенский не стал отрывать лица от темных окуляров. Его новое девятнадцатилетнее тело в этот момент испытывало дикий, запредельный адреналиновый шторм — синусовая тахикардия подскочила до ста сорока ударов в минуту, в левом виске взорвалась пульсирующая гематома усталости, а латекс перчаток стал скользким от пота. Но его великий разум хирурга из будущего оставался ледяным островком цинизма.

Он четко помнил слова агента, которые подслушал Шахов: «Климов должен ослепнуть в ране на тридцать секунд». Это был математический расчет Хроно-контроля. За тридцать секунд вслепую обычный хирург 2026 года либо выдернет инструмент, порвав внутреннюю яремную вену, либо отек ствола выдавит мозг в костное окно, превращая офицера спецслужб в труп.