— Таня, я буду хорошим! — выпалил он, и слёзы уже стояли в его глазах, но он не плакал, он держался. — Я клянусь! Я буду слушаться, буду делать все уроки сам, буду убирать в комнате, я всё-всё буду делать! Только, пожалуйста… Пожалуйста, останься со мной! Навсегда!

Я сломалась, слёзы хлынули потоком, обжигая щёки. Притянула его к себе, обняла так крепко, как только могла, боясь, что если ослаблю хватку, то потеряю это мгновение навсегда. Его маленькое, худенькое тельце дрожало в моих руках. Он прижимался ко мне всем телом, словно ища во мне спасательный круг, ту опору, которой ему так отчаянно не хватало.

— Малыш ты мой, — прошептала я, гладя его по спине, чувствуя, как бьётся его сердце о моё. — Так нельзя. Твой папа обязательно найдёт тебе настоящую маму. Красивую, добрую, умную. Он полюбит её, женится, и она станет тебе родной. Вы будете счастливы, я обещаю.

— Я тебя люблю, — вдруг сказал он совсем просто, без капли фальши и обнял меня ещё крепче.

Я замерла, мир вокруг перестал существовать. Он отстранился, заглянул мне в глаза, в них, сквозь слёзы, мелькнул решительный, почти хитрый огонёк.

— Значит, надо сделать так, чтобы папа тебя тоже полюбил, да? — спросил он, в этом вопросе была такая детская, непоколебимая уверенность в правоте своего плана.

— Макар, нет! — я испугалась, меня окатило ледяной паникой. — Прекрати. Я — всего лишь няня и я здесь временно, пока не найду другую работу и не встану на ноги. Пожалуйста, ничего не придумывай!

— Ты не «просто», — сказал он твёрдо, как настоящий мужчина. — Ты — моя Таня, и я хочу, чтобы ты была моей мамой.

Он чмокнул меня в щёку быстро, звонко, и в ту же секунду плюхнулся обратно на подушку. Обнял мою руку обеими ладошками, положил её себе под щёку и прикрыл глаза. От него пахло сном и теплом.

— Ты только не уходи, — уже сквозь дрёму пробормотал он. — Обещай, что не уйдёшь…

Я сидела не двигаясь, боясь даже дышать, и гладила его по волосам. Слушала, как его дыхание становится ровным, ресницы перестают вздрагивать, а хватка на моей руке ослабевает, становясь сонной. Я ждала, пока он не провалился в глубокий, спокойный сон. Тогда я осторожно, сантиметр за сантиметром, высвободила руку. Поправила сползшее одеяло, укутала его поплотнее, поцеловала в макушку и бесшумно выскользнула за дверь.

*********************************************

Дорогие мои, хочу познакомить вас с новинкой нашего литмоба

Автор:Ольга Риви

Осторожно! Детки сводят

Глава 10

Татьяна

В коридоре было пусто и тихо. Внутри меня всё клокотало, но я взяла себя в руки и пошла в свою комнату, открыла дверь… и застыла как вкопанная.

Пакеты, куча пакетов. Они лежали на моей скромной кровати, грудой, и даже на полу стояли несколько коробок с логотипами дорогих бутиков. Я подошла ближе, дрожащей рукой прикоснулась к одному из них, достала шёлковую блузку. Ладонь утонула в прохладной, струящейся ткани. Дорогой шёлк, тонкая работа, дизайнерская вещь… Не моя.

Закрыла глаза, и передо мной встала ужасающая картина: ценники, счёт, который я никогда не смогу оплатить. Как я отдам ему этот долг? Где я возьму такие бешеные деньги? У меня нет ничего. Абсолютно ничего.

Я на ватных ногах вышла в коридор. В самом конце его, из-под двери кабинета, пробивалась тонкая полоска жёлтого света. Собрала всю свою волю в кулак, подошла, постучала.

— Войдите, — раздался его баритон, ровный и холодный.

Я толкнула тяжёлую дубовую дверь и вошла.

Игнат сидел в своём массивном кресле у панорамного окна. В его руке поблёскивал янтарный виски в тяжелом бокале. Пиджак был небрежно накинут на спинку, галстук ослаблен, ворот рубашки распахнут, обнажая ключицы. Он смотрел в ночное стекло, где вместо пейзажа отражался его собственный суровый, красивый силуэт. Он казался высеченным из льда.

— Игнат Аркадьевич… — проговорила я, и голос мой, вопреки желанию, прозвучал тонко и неуверенно. — Мне нужно с вами поговорить.

Он даже не повернул головы. Лишь лениво махнул рукой в сторону своего массивного стола.

— А, Татьяна. Там документы. Распишитесь.

Перевела взгляд на стол. Белый лист бумаги с печатным текстом и ручка лежали аккуратненько, будто приготовленные заранее.

— Я хотела поговорить о вещах, — сказала, не сдвинувшись с места, чувствуя, как внутри меня закипает глухая обида.

Он, наконец, повернул голову. В его взгляде мелькнуло лёгкое удивление, одна бровь поползла вверх.

— О вещах? О каких?

— О тех, что мы купили сегодня, — выдавила я, чувствуя, как кровь приливает к щекам, заливая их малиновым румянцем стыда. — Там… там же ценники остались. Я хотела спросить: можно их сдать? Вернуть в магазин?

Игнат поставил бокал на резной подлокотник и медленно, всем корпусом, развернулся ко мне. Его взгляд стал острым, буравящим.

— Почему? — спросил он. Голос его звучал ровно, но я кожей чувствовала в нём вибрирующее напряжение.