Ближе к середине недели начался наш выпускной экзамен: имитация крушения самолета в тылу врага, уклонение от преследующих нас поисковых групп с розыскными собаками, а после пленения — сопротивление допросам в изолированном лагере для военнопленных. За все время курса никто уклониться не может, в лагерь попадают все, но единственное, что инструкторы не могут контролировать, — это время: курс заканчивается тогда, когда он заканчивается. Фокус в том, чтобы как можно дольше избегать плена, проводя время по собственному усмотрению в лесу, а не по милости похитителей в лагере.

Поэтому я скрючился в русле реки, пока кричащие тени с прожектором не удалились, потом, глубоко вздохнув, начал ползти, благодарный за тишину. Как и все американские войска, действующие на вражеской территории или над ней, мы были проинструктированы о «назначенном районе эвакуации». В моем случае это была хижина, где я должен был соединиться с коллаборационистами, которые помогли бы мне добраться до безопасного места. До нее было еще несколько километров. Я двигался быстро, зная, что должен добраться туда до рассвета или найти место, где можно спрятаться до следующей ночи. Передвижение при свете дня почти гарантировало поимку.

Ночью в высокогорье вокруг Уорнер-Спрингс холодно даже летом. На нас была только летняя униформа, и я заставлял себя сбавлять темп, сопротивляясь желанию бежать, чтобы согреться. Мне нравилось быть предоставленным самому себе. Это было испытание на сообразительность с мгновенным вознаграждением. Каждая секунда свободы означала, что я победил. Часть подготовки на курсе SERE заключается в разработке стратегии преодоления трудностей. Моя заключалась в том, чтобы превратить упражнение в игру, и это помогало мне не сдаваться. Я добрался до хижины перед рассветом и присоединился к пяти своим соратникам по группе, находившимся внутри. После крушения мы оказались разбросаны и добрались до хижины самостоятельно. Ее хозяин, крепкий «босниец», который в реальной жизни, вероятно, был каким-то флотским начальником, заверил нас, что мы в безопасности, и предложил поспать днем, поскольку ночью нам предстоял долгий переезд. Я задремал на земляном полу.

Меня разбудил лай собак. Раздались крики на иностранном языке, лязгнул затвор винтовки. Нас предали! Солнце стояло высоко в небе, и я, понимая, что мы попали в плен, почувствовал себя раздавленным. Реалистичность курса SERE и неделя без еды, рассеивающая мысли, дали возможность забыть, что это всего лишь тренировка. В мыслях в то утро я был где-то на Балканах и только что был приговорен к заключению в тюремном лагере.

Грубые руки сзади повалили меня на землю. Я увидел сапог и больше ничего. Мне на голову набросили мешок из рогожи, и я, наполовину ведомый, наполовину волочащийся по грунтовой дороге, вышел на поляну. Пришлось ориентироваться, глядя вниз через отверстие мешка. Мысли бешено метались, пытаясь вспомнить, чему меня учили неделю назад. Это был первый захват, самый опасный момент. Меня ожидал допрос в полевых условиях, и я должен был выдать достаточно информации, чтобы меня оставили в плену, а не убили сразу — невежды и твердолобые обычно заканчивают жизнь с пулей в основании черепа.

Я чувствовал себя почти счастливым, когда меня прижали к металлической стене. Полевой допрос; я оказался прав. Смуглый парень с усами держал меня за воротник, легонько постукивая об стену. После двух-трех ударов он спрашивал, как меня зовут. Я ответил:

— Американец.

Он треснул меня по лицу, и удары продолжились. Мы еще пару раз так побились головой, пока он не достал пистолет. Распознав знак опасности, я сообщил ему свое имя. Правило плена — гнуться, а не ломаться. Будьте ивой, а не дубом. Если тебя убьют, значит, ты не прошел испытание. Худо-бедно я ответил еще на несколько вопросов, а затем меня забросили в кузов грузовика.

Следующий день и ночь прошли в череде побоев и допросов. Меня раздели до исподнего и засунули одного в камеру из шлакоблоков, высота которой была ниже моего роста и уже, чем я был. Ноги свело судорогой, и я переместился на ступни. Затем у меня свело спину, и я повторял этот цикл несколько часов подряд. Изоляция жестока, даже на короткое время. Здесь не на что было смотреть, не с кем было поговорить, не было возможности следить за временем. Нас заставляли чувствовать себя совершенно беспомощными, чтобы мы осознавали, что наши судьбы находятся в руках похитителей.

После наступления темноты по лагерю разнеслось эхо записи. Я узнал в ней стихотворение «Сапоги» Редьярда Киплинга, озвученное гулким монотонным голосом с британским акцентом. Снова и снова этот голос воспроизводил непрерывный цикл: «Отпуска нет на войне!»[73].

Когда мы переживаем стресс, мы жаждем человеческого общения, связи с другими людьми, которые могут сопереживать нашей боли и дать простую надежду на разделение с нами трудностей. Я был осторожно взволнован, когда через несколько часов после захода Солнца охранники вытащили меня из камеры и повели под дулом пистолета по длинному подземному коридору. Даже слыша их разговоры и видя, как они передвигаются, я не мог сосредоточиться на себе.