За всю свою историю разведка морской пехоты провела ровно три реальных боевых операции с парашютным десантированием, и ни одна из них не проводилась после Вьетнама. Три недели, проведенные в армейской парашютной школе, я мог бы потратить на работу со своим новым взводом. В своей карьере я заметил определенную тенденцию: обучаюсь командовать пехотным взводом, но получаю взвод оружия; обучаюсь совершать рейды по побережью на резиновых лодках, но воюю в стране, не имеющей выхода к морю; обучаюсь прыгать в патрули с парашютом, но в реальном мире использую ботинки или «Хаммеры». Это может свести с ума, но я предпочитаю видеть в этом дань гибкости. Не зря же мантрой морской пехоты было: «Импровизируй, адаптируйся и преодолевай».

Парашютная школа напомнила мне Школу кандидатов в офицеры. Мы оставляли свое звание за дверью, и каждое утро начинающие «морские котики», спецназовцы, рядовые пехотинцы, курсанты курсов ROTC и морские пехотинцы-разведчики стояли в одном строю, отжимались и получали нагоняи от армейских инструкторов в черных шляпах, которых называли просто «сержант-десантник».

— Дайте мне тридцать отжиманий! Пятьдесят от вас, кувшиноголовые[68]!

В течение двух недель нас тренировали на мышечную память. Прыжки с деревянных ящиков в песочницу. Прыжки с так называемых «качелей для приземления», когда мы висели в пяти футах над землей в имитации подвесной парашютной системы, а затем бесцеремонно сбрасывались в кучу гравия. Прыжок с тридцатичетырехфутовой вышки[69] и скоростной спуск по канату, имитирующем скольжение самолета. Нам сказали, что такая высота тщательно подобрана для максимального психологического воздействия: если она будет ниже, то прыгун думает, что может упасть невредимым; если выше, то падение становится абстрактным. После всех тренировочных приземлений у меня болели колени, а бедра стали багровыми от синяков. Вечера я проводил в походах к автомату со льдом в отеле и горстями глотал «Мотрин»[70].

Прыжки с парашютом должны были быть веселыми, но другая тенденция в моем обучении заключалась в том, что приятное времяпрепровождение превращалось в тяготы. Походы, плавание, катание на лодках, стрельба — все это оказывалось частично разрушающим. Причина заключалась в том, что эти обычные действия нам приходилось выполнять в необычных условиях. Сотни тренировочных прыжков в парашютной школе готовили нас именно к этому — держать голову, раскрывать парашют и безопасно приземляться ночью, неся тяжелый груз, с небольшой высоты и на большой скорости. В последнюю неделю мы сделали это по-настоящему.

*****

За кончиками моих ботинок в двенадцати сотнях футов[71] внизу проносился район с детьми, машущими мне из бассейнов на задних дворах. Когда слева от меня загорится зеленый свет, я должен был выйти из люка C-130 и совершить свой первый прыжок. Мы были «сликами» — то есть прыгали без рюкзаков — и стартовали при дневном свете. Позади меня, выстроившись в ряд, держась одной рукой за ручки запасного парашюта, а другой — за вытяжной фал, стояли мои тридцать человек. «Мои», потому что, будучи первым лейтенантом, я был старшим в группе. И первым выходил наружу. Разговаривать и перекрикивать рев четырех двигателей мы не могли, поэтому ободряюще улыбались друг другу и делали вид, что знаем, что делаем.

Сержант-десантник стоял у двери, готовый толкнуть меня в спину. Он ухмыльнулся и крикнул:

— Не волнуйся, кувшиноголовый! Я подтолкну тебя, а все остальное сделает гравитация!

Как только загорелся зеленый свет, я прыгнул — ни за что не доставлю ему удовольствия от того, что он меня толкнул! При правильном выходе ноги парашютиста должны быть вместе, тело чуть согнуто в талии, а руки и локти прижаты к запасному парашюту на животе. Но я угодил в спутную струю от воздушного винта, разкинув ноги и беспомощно хлопая руками. Голова оказалась у пяткок — небо; земля; небо; земля. Удар от раскрытия парашюта стабилизировал меня.

«Одна тысяча, две тысячи, три тысячи, четыре тысячи. Проверить купол и взять его под контроль». Свидетельством нашей подготовки было то, что я точно помнил, что нужно делать, и считал вслух, пока кувыркался в небе. Я проверил стропы, чтобы убедиться, что они не перекручены, и посмотрел вверх, чтобы убедиться, что купол парашюта наполненный и круглый, без схлопнувшихся панелей. Небо вокруг меня заполнили парашюты. Некоторые прыгуны зависли в воздухе, попав в тепловые восходящие потоки. Стофунтовые курсанты курсов ROTC падали вниз, как осенние листья. Мой путь к земле оказался более прямым.

Во время каждого прыжка есть определенная точка перехода между полетом и падением. Я понял это, когда приятное ощущение парения улетучилось, и навстречу мне устремилась земля. Я еще раз осмотрел купол, ожидая увидеть отсутствующие панели, но он выглядел целым и невредимым. Наконец я ухватился за стропы и устремил взгляд к горизонту, как меня учили. Не ожидайте приземления, спина прямая, колени слегка согнуты.

Удар выбил из моих легких весь воздух. Вместо того чтобы мягко перекатиться в сторону и распределить силу удара вдоль протяженной оси моего тела, я перевернулся с ног на затылок. В воздухе мелькнула голубая вспышка, а затем наступила чернота. Мой парашют отказался схлопываться и, подгоняемый попутным ветром, потащил мое ошеломленное тело по каменистой поверхности площадки приземления. Наконец, мне удалось потянуть за D-образные кольца, чтобы отцепить его от своих подвесных лямок, и растянулся на спине, пока следующая волна самолетов проносилась мимо, выбрасывая в небо парашютистов. Надо мной повис сержант-десантник.