— Итак, Дарнольд едет по этому чёртовому городу, пули свистят со всех сторон, и вдруг его рука отскакивает в сторону от руля. Он кричит: «Меня подстрелили!», — и сержант Кочер наклоняется, чтобы посмотреть. И в самом деле, у Дарнольда из раны на предплечье течет кровь. Кочер, сохраняя полное спокойствие, накладывает жгут и говорит: «Ты в порядке! Продолжай ехать!» Дарнольд замолчал и поехал, и мы оказались здесь со всеми остальными. Черт побери!

Я на мгновение уставился на первого раненого 1-го разведывательного батальона. Дарнольд выглядел нормально. На его предплечье и в самом деле виднелось небольшое красное отверстие, куда вошла и застряла пуля.

В штабе роты капитан не дал мне никаких дальнейших инструкций — просто сказал устраиваться на ночь и быть готовым к выходу утром — поэтому я вернулся во взвод. К этому времени морские пехотинцы выкопали в мягкой земле ямы для сна и приступили к повседневной рутине: обеспечению охранения, чистке оружия, еде, мытью ног и сну.

И рассказыванию историй. Каждый бой впоследствии переживается заново — иногда тихо, иногда шумно; иногда со смехом, иногда со слезами. Рассказывать и пересказывать истории важно. Взводы обладают институциональной памятью; они учатся и меняются. Бóльшая часть подобного обучения происходит после перестрелки. Некоторые офицеры запрещали рассказывать истории, считая их непрофессиональными, неким отвлекающим фактором. Но я поощрял их, и в качестве психологического облегчения, и в качестве импровизированных классных комнат, где мы затачивали наши клинки для следующего боя.

Но что-то в пересказе меня также нервировало. В здравом уме нас удерживает вера в наши чувства. Однажды в колледже я отправился на беговых лыжах во время снежной бури. Когда я пересекал открытую поляну, снежный покров на земле слился с падающим с неба снегом. Без горизонта и восприятия глубины я испытал головокружение — ветка, торчащая из снега у моих ног, выглядела так же, как другой лыжник в сотнях метрах от меня; у меня закружилась голова, и я был вынужден сесть.

Бой — это тоже форма головокружения. Меня учили действовать в хаосе, но ничто не подготовило меня к страху, вызванному сомнением в своих собственных ощущениях. Часто я обнаруживал, что мои воспоминания о перестрелке были только моими, после этого пять морских пехотинцев рассказывали пять разных историй. Я помнил, как мы свернули с грунтовой дороги налево на асфальтированную улицу, идущую на запад через Эль-Гарраф. Я видел огонь, исходящий из зданий справа, и помнил гонку на четыре или пять километров до шоссе. Это было мое воспоминание, принятая мной правда о том, что произошло.

Но на карте было видно, что расстояние составляет всего около полутора километров, меньше половины того, что я оценил. Некоторые морпехи из взвода помнили вооруженных людей, стоящих слева от нас, когда мы поворачивали; но я их не видел. В моей памяти запечатлелась мечеть с куполом, но только Колберт и Райт помнили, что видели ее такой, как я ее описал. Персон был твердо уверен, что во время нашего спринта к шоссе мы пересекли мост; никто другой из взвода моста не помнил, но на карте он был.

*****

В конце дня морские пехотинцы работали с тремя пулеметами из четырех. Они просматривали горизонт в бинокли, сообщая друг другу о местах, представляющих интерес. Четвертый пулемет лежал в виде разобранных частей на капоте «Хамви», над которыми усердно трудился капрал Джекс. Я наблюдал, как его большие грязные руки нежно, даже с любовью, чистили каждую мелкую деталь. Он собрал пулемет и затем начал протирать каждую гранату в ленте для гранатомета Mk-19. Наблюдая, как Джекс чистит свой пулемет перед едой, сном или умыванием, я увидел часть сущности морской пехоты; дух, который поддерживает молодых морских пехотинцев в опасных местах на протяжении уже более двухсот лет. Однако это не было пустым патриотическим мечтанием с моей стороны. Это был зародыш моего растущего нежелания смотреть, как эти морские пехотинцы подвергаются жестокому обращению или неправильному применению со стороны тех, кто обладает больше властью, чем опытом, и дал самому себе слово, чтобы не выносить суждения слишком поспешно. Как командир взвода, я видел только крошечную часть головоломки, но каждая тактическая клетка моего тела говорила, что проезд через Эль-Гарраф был ошибкой. Нам повезло, и было бы очень опасно, если бы кто-то принял эту удачу за мастерство.

Песчаная буря скрыла остатки дневного света, и я поспешил закончить подготовку к ночёвке на линии фронта. Я прищурился, глядя в компас, чтобы указать каждому пулеметчику левую и правую границы секторов ведения огня. Пулеметчики отмечали эти ограничения на поворотных устройствах своих «стволов», чтобы в случае нападения в темноте сектора ведения огня перекрывали друг друга, но не включали в себя другие позиции своих войск. Это была рутинная процедура, практически не изменившаяся со времен Первой мировой войны. Успех на поле боя зависит от своевременной креативности, основанной на прочном фундаменте пехотной работы. Репутация разведки строилась на креативности и индивидуальной импровизации, но горе тому молодому лейтенанту, который не обращал внимания на более прозаичные основы пехотной службы. Именно на них держится все остальное.