Будучи прилежным «Странствующим в сновидениях», денно и нощно кующим прогресс в усвоении зелья, Одри успела насмотреться и не на такие пикантные сцены. Период девичьего смущения давно канул в Лету, уступив место искреннему, философскому восхищению тем, насколько же пестры, безграничны и гротескны тайные людские фантазии. Вот и сейчас девушка ни единым мускулом не выдала неловкости, сохраняя безупречную ледяную выдержку истинного «Зрителя». Она созерцала эту интимную кутерьму с таким же отрешенным спокойствием, с каким смотрела бы чересчур экспрессивную театральную постановку.

Впрочем, проявив толику дотошности, аристократка подметила одну занятную нестыковку:

Тот самый таинственный любовник в железной маске ни капли не походил на законного супруга леди. Его повадки и стать куда больше смахивали на одного известного столичного повесу из их же великосветского круга.

«Истинное отражение глубинных, подавляемых желаний?» — с чисто академическим, профессиональным интересом психоаналитика пробормотала про себя Одри.

Ведомая жгучим любопытством, она не стала задерживаться и тут же «просочилась» в сновидение по соседству.

То были грезы законного супруга той самой дамы — достопочтенного виконта.

В собственном подсознании вельможа поначалу с головой увяз в жарких политических баталиях Палаты лордов, однако вскоре этот чинный фарс сменился дикой погоней: какой-то разъяренный граф гонялся за ним с револьвером наперевес, истошно вопя, что этот мерзавец совратил его любимую дочь.

Едва оторвавшись от преследователя и юркнув в спасительное укрытие, виконт тут же призвал свою хорошенькую секретаршу, принявшись весьма специфическим образом снимать накопившийся стресс.

Одри, не в силах сдержать порыв, вынырнула из лабиринта снов, дабы воочию узреть, чем же эта колоритная парочка занята в суровой реальности.

В просторной спальне, щедро залитой багровым светом луны, на той самой белоснежной кровати виконт трепетно обнимал свою супругу, а та, в свою очередь, нежно льнула к нему. Супружеская чета почивала в объятиях друг друга, являя собой картину абсолютной, безупречной идиллии.

«Что ж, пора усвоить железобетонный урок: у каждой души есть своя гнилая, темная изнанка. Вздумай мы вершить суд, опираясь лишь на бредовые сны да мимолетные, греховные помыслы — и в геенну огненную неминуемо загремели бы абсолютно все. До единого человека. И я сама не стала бы исключением… Для подавляющего большинства людей умение держать этих внутренних демонов на коротком поводке, наглухо перекрыв им путь в реальность — это уже колоссальный, достойный уважения триумф…» Одри всё отчетливее осознавала, что амплуа «Странствующего в сновидениях» — это не просто магия, а безжалостная, ежедневная пытка и закалка для её собственного морального стержня.

Тяжело вздохнув, она вновь нырнула в призрачные пучины, направив свой «Странствующий» взор к совершенно иным кварталам.

Вскоре её занесло в не по сезону теплые, пропитанные уютом «покои».

Пол здесь устилал густой, пушистый ковер, а в самом центре возвышался накрытый обеденный стол. Во главе чинно восседала благообразная, седовласая старушка.

По обе стороны от нее разместились супруги средних лет вкупе с троицей совсем еще юных сорванцов. В мягком, пляшущем свете свечей семейство с упоением отдавало должное изысканным яствам. Воздух звенел от заливистого смеха и непринужденной болтовни — картина дышала неподдельным, искренним счастьем.

А вот за окном бушевала совершенно иная стихия. Непроглядная, свинцовая тьма рвала стекла истошными порывами ураганного ветра, порождая первобытный, давящий ужас надвигающейся катастрофы.

«И чего же так до смерти страшится владелица этих грез?» — Одри бесшумно выскользнула из сновидения, вознамерившись прощупать почву в материальном мире и подтвердить свои гипотезы.

Взору тут же предстала весьма скромная, тесная постель, на которой сиротливо ютилась та самая седовласая женщина.

На прикроватной тумбочке, словно безмолвные часовые, теснились фоторамки. Каждая из них была либо перехвачена траурной черной лентой, либо увенчана белым цветком. С портретов смотрели те самые супруги средних лет и трое веселых ребятишек.

Одри в глухом, звенящем безмолвии перевела взгляд за окно. Там, вплотную к чудом уцелевшему домику, чернели изуродованные бомбежкой, истерзанные руины.

Юная аристократка до боли закусила губу. Не раздумывая ни мгновения, она метнулась обратно, в теплые грезы старушки.

Девушка благоразумно не стала лезть на рожон и отводить надвигающуюся во сне катастрофу. Она лишь силой мысли соткала простенький стул, присела в сторонке и принялась с щемящей тоской, неотрывно созерцать эту хрупкую, счастливую идиллию.

Под истошный вой ветра и жалобный звон стекол в комнате по-прежнему ярко плясало пламя, витали дразнящие ароматы ужина, а заливистый смех не умолкал ни на секунду.

В личном, выстраданном своде правил Одри для «Странствующего в сновидениях» золотыми буквами была высечена одна-единственная максима: