​— Сядь в ванну. Я принесу еду и воду, — бросаю через плечо и выхожу в спальню, плотно закрыв за собой дверь.

Блять.

​Щелчком пальцев призываю еду — появляется поднос с клубникой в шоколаде.

— Серьезно? Это всё, на что ты способна? Нельзя ли поменьше романтики? — выкрикиваю я в пустоту, словно магия может подчиниться моей воле. Если бы я не знал её так хорошо, то решил бы, что она делает это нарочно.

​Хватаю клубнику и кувшин с водой, возвращаясь в ванную. Едва переступаю порог, как меня окутывает её природный аромат, смешанный с запахами моих средств для ухода. Наши неповторимые ароматы сливаются воедино — так же отчаянно я жажду слиться с ней сам. Дэнни сидит в облаке пара, погруженная в свои мысли: она обхватила себя руками, уставившись в пустоту. Взгляд задерживается на синяках, проступающих на её запястьях. Проклятье, стоило сначала заняться ими, а уже потом изображать холодного ублюдка.

​Прочищаю горло, но она даже не оборачивается. Не сводит глаз с кафеля. Узы внутри болезненно дергаются: я обидел её, а им это не по нраву. Сглатываю и опускаюсь на пушистый коврик. Наливаю стакан ледяной воды и подношу к её губам. Наконец она смотрит на меня, но застывшее на её нежной коже чувство предательства вызывает у меня тошноту.

​Я конченый кусок дерьма, но клянусь — это ради твоего же блага. Прости. Я не хотел. Люби меня. Скажи, что тоже любишь.

​Дэнни приоткрывает мягкие, точно лепестки, губы и я вливаю воду ей в горло. Она зажмуривается и на миг кажется умиротворенной. Пока снова не распахивает глаза, вырывает стакан из моих рук и выплескивает остатки мне прямо в лицо.

​— Ненавижу тебя, — цедит она сквозь зубы.

​— Нет, не ненавидишь, — слова срываются с губ прежде, чем успеваю их остановить.

​Дэнни не сводит с меня взгляда, пока я меняю стакан на сочную ягоду. Захотелось увидеть, как она будет медленно смаковать её — так, как делает женщина после лучшего оргазма в своей жизни. Но вместо этого она вырывает клубнику вместе с черенком и яростно жует, прежде чем выплюнуть зелень мне в лицо. Возбуждение пульсирует в паху.

Кажется, у меня новый фетиш.

​Перехватываю её запястье быстрее, чем способен уловить человеческий глаз. Она морщится, а затем стонет — электрический разряд прошивает нас при столкновении кожи. Узы дергаются, требуя взять её прямо здесь, в ванне.

​— Так ты благодаришь тех, кто пытается тебе помочь? Ты ведь знаешь, что только этим я и занимаюсь с твоего приезда? Перестань капризничать и дай мне о тебе позаботиться.

​Она плотно сжимает челюсти, но взгляд не теплеет. От неё буквально веет враждебностью, пока я медленно растираю её запястья, разгоняя кровь. После нескольких минут напряженного молчания Дэнни наконец расслабляется, откидываясь на фарфоровый бортик, и прикрывает глаза. Она кажется такой неподвижной, такой ангельски прекрасной, совершенной. Если бы только она меня не ненавидела. Возможно, в иной жизни, где всё не так сложно, мы были бы просто двумя влюбленными и из нас вышла бы пара, которой не было бы равных на всем белом свете.

ГЛАВА 25

Дэнни

Сижу на кровати, кутаясь в пушистый халат Нокса, и дуюсь. С меня довольно: и этого типа, и всех бед, что приходят вместе с ним. Он как затяжной приступ морской болезни: то одно, то другое. В одну минуту он заботлив и мил — готова признать, порой кажется, будто он жаждет меня не меньше, чем я его. Но стоит моргнуть — и передо мной холодный, избалованный нарцисс, которого так и тянет придушить. Терпеть не могу, когда со мной играют.

​Теперь изволь наряжаться и отправляться на бал — развлекаться в компании разодетых психопатов. И, разумеется, продолжать строить из себя счастливую пленницу. Сплошной хаос.

​Дверь спальни распахнулась, прерывая поток раздраженных мыслей. Вошедшую Селесту я узнала с трудом. Тёмные круги залегли под глазами, кожа кажется чересчур бледной и измождённой даже по меркам её собратьев.

​— Что с тобой, Блондиночка? — поинтересовалась я, когда та присела на край постели. Стоило ей услышать прозвище, как она закатила глаза так глубоко, что багрянец радужек исчез без следа.

​— Поверь, я горю желанием здесь находиться ничуть не больше твоего.

​Она щелкнула пальцами — резкий звук отозвался эхом в тишине. На консольном столике слева из ниоткуда возникли серебряное блюдо и кувшин. Я попыталась сохранить невозмутимый вид, игнорируя урчание в животе, но исходящий от еды пар манил, точно песня сирены. Клубника в ванной была приятным жестом, пусть её и скармливал мне величайший в мире подлец, но сил она не прибавила.

​— Не будь упрямой идиоткой. Ешь. — Взгляд её был стальным, а выражение лица — непоколебимым, словно стихия. Пришлось подчиниться: я придвинула поднос к себе.

​— Оно ведь не отравлено? — Я шутливо поиграла бровями.