Он ищет. Он подключил людей, он подал заявление, он сказал, что я его невеста... Мне хочется вскочить и пробежать круг по кухне, у меня внутри как будто кто-то включил свет после долгих дней в темноте.

Неделя, может, две.

Две недели я выдержу.

Весь остаток дня я обдумываю, как жить эти две недели, и к вечеру у меня складывается план.

Пока я кричу, бьюсь и отказываюсь есть, за мной смотрят в четыре глаза. Охранник постоянно провожает меня до озера и обратно. Пока я враг, со мной обращаются как с врагом, и это логично, я бы на их месте делала то же самое.

А если я перестану быть врагом?

Если я стану тихой девочкой, которая смирилась и сидит в своей комнате, тогда через неделю на меня перестанут смотреть. Люди устают бояться, охранники устают следить за той, кто ни разу не дернулся.

Значит, буду покорной внешне, настолько, насколько хватит терпения.

Меня немного мутит от этой мысли, потому что притворяться я не умею вообще. У меня все на лице написано, мама всегда говорила, что мне в карты играть нельзя. Но одно дело врать по мелочи, а другое дело выбираться из плена, и я решаю, что это разные вещи и совесть моя переживет.

Вечером Зухра стучит и говорит, что хозяин ждет меня внизу к ужину.

Раньше я отвечала, что не пойду. Меня звали, я огрызалась, а один раз просто ушла к себе, оставив тарелку. Сегодня я говорю:

— Хорошо, я спущусь.

Зухра так удивляется, что забывает закрыть дверь.

Я расчесываю волосы, надеваю платье то, что покрасивее, и смотрю на себя в зеркало. Оля, только не переиграй. Не улыбайся ему, ты не обязана улыбаться, просто не кусайся.

В столовой горит верхний свет, стол накрыт на двоих, и он уже сидит на своем месте с телефоном в руке. Поднимает на меня глаза, когда я вхожу, и никак не реагирует.

Я сажусь напротив. Разворачиваю салфетку. Кладу её на колени.

— Добрый вечер, — говорю я.

Он откладывает телефон.

Зухра ставит передо мной тарелку и уходит, и в тишине слышно, как стучат её тапки по коридору. Я беру вилку и начинаю есть, аккуратно, маленькими кусками, не поднимая глаз. Мясо с картошкой, вкусно до неприличия, и я честно доедаю все, что положили.

— Спасибо, было очень вкусно, — говорю я в сторону кухни, чтобы Зухра слышала.

Потом наливаю себе воды из графина, ставлю графин на место и наконец поднимаю на него глаза.

Ротбарт смотрит на меня, откинувшись на спинку стула, и не притрагивается к своей тарелке. Смотрит долго, спокойно, и от этого взгляда мне хочется поерзать, но я себе не разрешаю.

— Что-то не так? — спрашиваю я вежливо.

— Ты сегодня разговорчивая.

— Я подумала и решила, что кричать бессмысленно, — отвечаю я и удивляюсь, до чего ровно у меня выходит. — Ты меня отсюда не выпустишь, я это поняла. Голодовкой я делаю плохо только себе и Зухре. Так что я буду есть, гулять и никому не мешать.

— Вот как?

— Вот так.

Он молчит, покачивая стакан с водой. Потом он произносит, глядя куда-то мимо меня:

— Значит, ты готова стать моей женой.

У меня внутри все обрывается.

— Что?

Глава 5

Я в этот момент делала глоток воды, и от неожиданности вода идет не туда. Кашляю в салфетку, у меня слезятся глаза, я упираюсь ладонью в стол, а он спокойно ждет, пока я откашляюсь, и даже не думает подавать мне стакан.

— Что? — выдавливаю я еще раз.

— Ты сама сказала. Есть будешь, гулять будешь, мешать не будешь, — он отрезает кусок мяса. — Хорошая жена.

— Я не это имела в виду!

— Да, глупенькая лебедь, — Ротбарт поднимает на меня глаза, и в них нет ни капли веселья, хотя губы усмехаются. — Я же не просто так тебя похитил. Я не мальчик, чтобы привозить в свой дом чужих невест без интереса. Я сразу собирался сделать тебя своей женой. Церемонию проведем быстро, без пафоса, без гостей и цветов. Завтра приедет имам.

Я сижу и смотрю на него, и у меня в голове совершенно пусто, как будто там выключили звук.

— Завтра, — повторяю я.

— Завтра.

— Но я не согласна, — говорю я, и голос у меня начинает подниматься. — Ты понимаешь? Брак без согласия невесты не действителен, я читала! Я скажу «нет», я скажу это при твоем имаме, при свидетелях, при ком угодно!

Он жует, вытирает губы салфеткой и складывает её у тарелки.

— Лучше не рискуй так, — отвечает Ротбарт. — тебе не понравятся последствия…

У меня внутри все переворачивается, потому что я слышу, что он не блефует. Он не угрожает, он просто сообщает мне порядок действий, как врач сообщает диагноз неизлечимо больному. Меня начинает трясти, я сжимаю салфетку под столом, чтобы он не видел моих рук.

— Ты не имеешь права, — говорю я тихо. — Я невеста твоего брата. Я живой человек, у меня родители, работа, паспорт, у меня жизнь есть!

— Была, — отвечает он, и это слово я уже слышала от него в машине.

Я встаю так резко, что стул скребет по паркету.