— Слышала историю про Одетту? — его низкий голос пробирает до мурашек. Он усмехается, скользя темным взглядом по моему свадебному платью. — Теперь ты моя лебедь.

— Я невеста твоего брата! — отступаю, пока не упираюсь спиной в холодную стену.

— Ты сейчас в моем доме и без него, — он делает шаг ко мне, и я вжимаюсь лопатками в камень.

После женщина ведет меня наверх. Комната огромная, с кроватью под балдахином, с окном во всю стену, за которым чернеет вода. Я слышу, как за спиной закрывается дверь и поворачивается ключ в замке… Меня заперли. Я сползаю по двери на пол и наконец реву в голос, зажимая рот ладонью, чтобы никто не слышал.

Реву долго, до икоты, до того, что глаза начинает жечь.

А потом вытираю лицо и встаю.

Ладно, Оля, соберись. Меня увезли не так уж и далеко… Может, получится сбежать. Или… Камиль скоро приедет сюда с полицией. Они ведь все видели, как меня похитили! Не будут же они сидеть сложа руки! Надо просто подождать… Набраться терпения и подождать.

Я подхожу к окну, прижимаюсь лбом к стеклу и смотрю на туман, который ползет над черной водой.

Камиль меня найдет. Он не мог просто остаться там, у стола. Он поднялся, он звонит сейчас всем подряд, он собирает людей, он летит сюда.

Он приедет за мной. Обязательно приедет.

Я стягиваю с себя фату, комкаю и бросаю на пол, а корсет расстегнуть не могу, руки не достают до крючков, и мне приходится лечь на кровать прямо в этом платье, свернувшись на боку.

За окном что-то плещет по воде, и я вздрагиваю.

Пусть говорит что хочет. Пусть называет меня своей лебедью, пусть ставит охрану под каждой дверью. Я не Одетта, я Оля Морозова, двадцать пять лет, бухгалтер, у меня есть жених и обратный билет в Москву.

Ты сам скоро пожалеешь, что привез меня в этот дом!

Глава 3

Первый день я считаю по подносам.

Первый приносят утром, когда я ещё лежу поверх покрывала в платье, скрутившись, как гусеница, потому что заснуть в корсете невозможно. Стучат, я не отвечаю, тогда дверь открывают, и женщина в переднике ставит поднос на столик у окна. Каша, сыр, чайник, стакан сока и почему-то шоколадка в фольге, как будто мне десять лет.

— Меня Зухра зовут, — говорит она осторожно. — Вы поешьте.

— Спасибо, я не голодная, — отвечаю я в подушку.

Второй поднос приносят в обед, и Зухра забирает первый нетронутым, вздыхая так, что мне становится почти стыдно. Третий появляется вечером, и на нем уже суп в закрытой миске, чтобы не остыл, хлеб и снова этот сок, который я не буду пить, потому что если я начну есть в этом доме, значит, я согласилась здесь жить.

Платье я не снимаю по той же причине. Юбка порвана и в разводах, шелк воняет травой, корсет впился так, что под ним наверняка полосы на ребрах, и я знаю, что выгляжу как сумасшедшая невеста из фильма ужасов. Но пока оно на мне, я невеста Камиля. Стоит его снять и надеть то, что мне тут дадут, и я стану кем-то другим, кем-то из этого дома. Логика больная, я сама понимаю, но за неё цепляюсь.

Про Одетту я вспоминаю ночью, лежа лицом к окну. В детстве меня водили на «Лебединое озеро», помню, как я весь спектакль просидела на краешке кресла. Помню белые перья, помню, как девушки складывали руки над головой, и помню то чувство, когда на сцене появился он. Злой волшебник, который превратил девушку в лебедя и держал её у своего озера. И звали его Ротбарт.

Не имя, а название беды. И вот этим именем назвали живого ребенка, и ребенок вырос ровно тем, кем его назвали, вырос и приехал на свадьбу брата с восемью вооруженными людьми, чтобы забрать невесту, меня... Бывает же так, что человеку с рождения выдают роль, а он даже не пытается её оспорить, надевает и носит. А ещё я думаю, что в сказке принц все-таки приходит…

К утру второго дня я встаю с кровати медленно, держась за спинку, потому что от голода кружится голова и в глазах плавают точки. Смотрю на себя в зеркало в ванной. Волосы слиплись от лака, тушь под глазами не отмылась, на скуле царапина. Красавица.

Он приходит вечером. Без стука, ключом открывает дверь, и я даже не успеваю встать с подоконника. Останавливается посреди комнаты, смотрит на нетронутый поднос, потом на меня.

— Второй день не ешь, — говорит он.

— И что?

— Зухра плачет из-за тебя на кухне. Она думает, что не справляется с работой.

Вот это подло. Он бьет не по мне, а по единственному человеку в доме, который смотрит на меня по-человечески, и я чувствую, как у меня начинают гореть уши.

— Я не просила меня сюда привозить, — говорю я. — Вернешь обратно, буду есть три раза в день.

— Ты будешь есть!

— Нет.

Он молчит несколько секунд, и в этой тишине мне становится очень неуютно, потому что я понимаю, он выбирает способ проучить меня...