Не знаю, сколько я здесь уже… У меня появился даже какой-то «распорядок дня».

С утра я хожу на кухню. Сижу за столом в углу, пью чай и смотрю, как Зухра лепит что-то. В комнате я схожу с ума от стен, а тут хотя бы человек, который со мной разговаривает. В первый раз она меня выгоняла и говорила, что не положено мне тут быть, а потом привыкла и стала выдавать мне то нож, то тарелку, то миску с фасолью.

— Перебери, деточка, раз уж сидишь.

Я перебираю фасоль и слушаю. Зухра рассказывает про своих внуков, про то, что в поселке за озером закрыли аптеку и теперь ездят в райцентр, про то, что зимой тут дорогу заметает так, что не выехать. Я запоминаю каждое слово, каждое название, вдруг пригодится? Если мне все же удастся сбежать. Про хозяина она не говорит ничего, а если я подхожу к этой теме, у неё делается такое лицо, как будто я спросила что-то неприличное.

— Зухра, а он всегда такой?

— Ешьте, деточка, остынет.

Вот и весь разговор.

Телефон у неё лежит на подоконнике, у горшка с базиликом, простенький, в чехле с наклейкой от внучки. Я замечаю его в первый же день и потом три дня думаю о нем, как думают о еде во время поста. Смотрю, как она берет его, отвечает дочери, кладет обратно. Всегда на одно и то же место, экраном вниз.

И вот наступает нужный момент…

За ней приходит охранник и говорит, что привезли продукты и надо принять.

Зухра вытирает руки, ворчит, что у неё тесто, и уходит во двор.

Телефон остается на подоконнике.

У меня начинают трястись руки. Встаю, подхожу к окну, беру его. Экран загорается, пароля нет.

Номер Камиля я помню наизусть.

Набираю, встав так, чтобы видеть дверь, и прижимаю трубку к уху. Идет гудок, за ним второй, потом третий, и с каждым из них у меня внутри что-то опускается ниже и ниже, я уже придумываю, что скажу автоответчику, и тут в трубке щелкает.

— Алло? — голос у него настороженный.

И у меня перехватывает горло, не могу выдавить ни звука.

— Алло, я слушаю.

— Камиль, — выдыхаю я, и получается шепотом. — Камиль, это я! Оля!

На той стороне тишина, потом что-то падает, потом он говорит, и голос у него срывается вверх:

— Оля? Оля, ты? Господи, Оля! Ты жива? Где ты? Тебя не тронули?

— Жива, — я зажимаю рот ладонью, потому что реветь сейчас нельзя, у меня нет на это времени. — Я не знаю где. Дом у озера, часа полтора от города. Камиль, забери меня отсюда, пожалуйста, я тут с ума схожу! Почему ты не обратился в полицию? А что твои родители?

— Тише, тише, девочка моя, слушай меня, — он говорит быстро и шепотом, и я слышу, как он куда-то идет, слышу, как хлопает дверь. — Я тебя ищу. Я подключил всех, кого могу, я найду это озеро. Ты только жива будь, слышишь?

— Я жива. Я жива, Камиль.

— Я тебя люблю, — говорит он, и вот тут я все-таки начинаю плакать, беззвучно, только плечи трясутся. — Слышишь меня? Я тебя люблю, ты станешь моей женой, никто этого не отменял. Я тебя вытащу оттуда, Оля. Дай мне немного времени.

— Сколько?

— Не знаю. Неделю, может, две. Тут все сложно, ты не представляешь, насколько все сложно. Ты не знаешь моего брата…

— Камиль, а полиция? Заявление? Сто человек видели мое похищение!

Он молчит секунды две.

— Заявление я подал, только что толку… — отвечает он наконец. — Оля, послушай меня очень внимательно. Самое главное сейчас. Ты его не зли!

— Что?

— Не зли моего брата, — повторяет он, и голос у него становится тише. — Ты его не знаешь, а я знаю. Не спорь с ним, не кричи, не пытайся бежать, ради всего святого, не пытайся бежать. Он не такой, как обычные люди, у него нет тормозов, он с четырнадцати лет живет по своим правилам. Потерпи. Просто потерпи, будь тихой, соглашайся с ним во всем, а я сделаю остальное.

Я смотрю в окно, где по двору катят тележку с ящиками, и мне становится холодно.

— Я не могу его слушаться, — говорю я.

— Просто тяни время. Оля, ты меня поняла? Тяни время и не зли его.

— Поняла.

— Ты моя хорошая. Ты моя умница. Я тебя вытащу, я клянусь тебе.

Во дворе Зухра машет руками на грузчика, показывает на ящики, и я понимаю, что у меня секунд тридцать.

— Мне надо идти. Я не могу больше говорить, это чужой телефон.

— Оля! — почти кричит он. — Я тебя люблю. Помни это, что бы там ни было.

— И я тебя.

Я сбрасываю вызов, захожу в журнал и удаляю номер, руки при этом ходят ходуном, и я два раза промахиваюсь мимо кнопки. Кладу телефон на подоконник экраном вниз, ровно как он лежал, отхожу к столу и сажусь. Когда Зухра возвращается, я перебираю бобы с таким видом, как будто это дело моей жизни.

— Ой, ты все ещё возишься? — смеется она.

— Медленная я.

Она уходит к плите, а я сижу и слушаю, как у меня в ушах бухает кровь.