— Знаешь, что самое паршивое, девушка? — протянул он. — Что возразить мне, получается, как-то и нечем даже. Ладно. Осталось выяснить сущий пустяк. Кто еще готов на рассвете прогуляться по лесу в оздоровительно-ознакомительных целях?

Он повернулся к залу, и зал едва ли не синхронно, как один человек, качнулся назад.

Тишина стояла такая, что было слышно, как за стеной у кухни Маргарита Петровна гремит посудой. Гремит нарочно громко, прямо посреди ночи, чтобы не слышать собственных мыслей о той, которую сама отпустила за треклятыми грибами.

Мужчины смотрели куда угодно, только не на сцену. На свои руки, на пол, на очень интересную трещину в оконной раме. Я их не винил. Каждый из них этой самой ночью слышал вой из-за забора, каждый видел, как меня недавно приносили на носилках, и каждый по-своему пересказывал соседу историю про «оранжевый ветер». Страх в этом зале ощущался не то чтобы откровенной трусостью, а банальным здравым смыслом и, может, все же, немного малодушием.

— Значит, так, — сказал кто-то из задних рядов, не поднимая головы. — Я извиняюсь, конечно. Но ее же, небось, уже и нет в живых. Не вижу причины зря рисковать.

Звук пощечины я не услышал только потому, что ее не было. Марфа всего лишь повернулась.

— Повтори, — попросила она очень спокойно.

— Да я чего, я же просто стараюсь логически размышлять…

— Она жива, — перебил я, и взгляды присутствующих тут же сосредоточились на мне. Ну да, конечно. Мутант заговорил, слушайте все. — Ее волокли за ноги. На тот момент она была еще жива. Если бы это было не так, мы бы не нашли следов ее сопротивления. Значит, тварям был нужен живой человек, иначе они закончили бы все прямо там, у опушки. Нет смысла или, как ты выразился, логики в том, чтобы тащить живую к себе в логово, чтобы сразу по прибытии ее прибить.

— Нужна для чего? — тихо спросил белобрысый паренек из тех, что вчера собирали ягоды вместе с Лизой.

На данный вопрос у меня имелось три теории, одна неприятнее другой, так что я оставил все три при себе.

— Вот и выясним, — процедил Евгений. — Мне нужны еще четверо. Дорога часа четыре в один конец. Ночевать в лесу не будем. Как… справимся, сразу вернемся обратно. Кто идет с нами — шаг вперед, кто нет — я пойму и не запомню. Обещаю. Но не обижайтесь, если руку пожимать больше не стану.

Шагнул Андрей — первым, еще прежде, чем Евгений договорил. Шагнул Колян, бледный до того состояния, что на нем едва ли не отсветы керосинок отражались, но со сжатыми кулаками. Он вчера вернулся с ягодами, а Лиза нет, и данный нюанс, похоже, не давал ему нормально дышать. Шагнул, к общему изумлению, Алексей — высокий, мускулистый, с вечным смешливым прищуром, который сейчас никак не желал складываться в улыбку.

— Иосиф, ты? — поднял брови Степан.

— Алексей я, — вздохнул тот. — Двадцать девять лет уже как Алексей. Жена сказала: если Лизку не вернем, она меня сама к гноллам отнесет. По частям.

— Никто не говорил слова «гноллы», — быстро сказал Степан.

— Да ладно, — устало отмахнулся Алексей. — «Дикие звери». Которые напоминают волков, судя по вашим оговоркам, ходят на двух лапах, а еще воруют людей. Ты думаешь, кроме Арча здесь никто больше фэнтези не увлекается?

Судя по лицу Степана, легенда о местных необычных зверях доживала последние часы, и он это прекрасно знал.

Рванулся вперед и Павел, и тут же зашипел, когда Евгений молча ткнул пальцем в его перевязанное плечо.

— Я левой могу…

— Ты левой можешь остаться и держать забор, или свой х… свое самомнение, — отрезал Евгений. — Все. Состав есть: я, Артур, Андрей, Марфа, Алексей, Колян. Шестерых достаточно. Выход на рассвете, до него надо поспать. Если кто сумеет. Степан — нужны будут двойные дозоры, ворота на засов до нашего возвращения и… надо начать рыть рвы с внешней стороны. И точить для них колья…

Остаток ночи у меня, правда, ушел вовсе не на сон и не на сборы. Да и собирать мне, честно говоря, было особо нечего: нож-тесак на пояс, фляга, один наушник в ухо… я подумал немного и, все же, убрал телефон вместе с проводами обратно в карман. Сегодня лес мне потребуется без саундтрека.

Остаток ночи у меня ушел на Патко.

Старик не спал, будто ждал. Он выслушал мой сбивчивый доклад — треть слов, две трети пантомимы, — сидя на циновке при огарке свечи. С каждым моим очередным жестом лицо его каменело. Когда я изобразил столб, костер и волочение за ноги, он поднял ладонь: хватит.

— In haau kuae vaeraeo, — сказал он раздельно, глядя мне в глаза.

Вот это я, как ни странно, понял почти целиком. «In haau» — «не ходи». Остальное вполне доходчиво объяснил его палец, упершийся мне в грудь: потому что опасно, бестолочь ты долговязая.

— Надо, — сказал я на родном языке и добавил из своего скудного арсенала: — Haau. Иду.

Патко покачал головой. Не запрещая, разумеется, а как человек, который уже понял, что спорить бесполезно. Потом растопырил пальцы обеих рук, свел их, снова растопырил, широко разводя ладони.

— Graeli muel.

— Muel — это «много»? — я показал на его руки, потом развел свои. — Много?

Он не очень уверенно кивнул.