Я прикрыл глаза и попробовал успокоиться по-настоящему. Замедлил дыхание — вдох на четыре счета, выдох на шесть, — как учил дед в те далекие времена, когда водил меня по лесам, и я паниковал, потеряв из виду тропинку.

«Лес не враг, Арчи, — говорил он. — Лес — это просто природа. Тебе только нужно научиться ее слушать.»

Я тогда думал, что дед говорит про звуки. Птиц там, ручьи какие-нибудь, или про дурацкий, промозглый ветер. Сейчас мне начинало казаться, что он говорил про что-то совсем другое.

Я слушал. Шум крон, скрип стволов, далекий птичий щебет, жужжание какого-то насекомого у левого уха. Обычные лесные ноты, складывавшиеся в столь же заезженную, обычную лесную мелодию. Ничего нового, ничего волшебного, никакого потустороннего шепота.

Да уж. Великий маг драконьей крови. Мана аж целых три единицы. А может, и четверти. Или восьмушки — кто их там разберет, эти единицы.

Я открыл глаза и уставился на дерево напротив. Старая береза с раздвоенным стволом и большим дуплом на уровне моей груди. Края дупла заросли каким-то лишайником, и от этого дерево скорчило странную, надменную гримасу. Два нароста сверху, похожих на нахмуренные брови, темный провал вместо рта и выступ коры, отдаленно смахивавший на задранный подбородок. Береза будто смотрела на меня с презрительным высокомерием, как профессор на студента, завалившего простейший вопрос.

И тут меня осенило.

Я вспомнил, как стоял у забора с мокрой футболкой в руках и смотрел на качающиеся кроны. Как дышал лес. Как мне казалось, будто он чувствует каждый мой вздох, каждое мое движение, словно деревья, ветер и земля под ногами вдруг вытянулись единым живым организмом, дремавшим вполглаза и лениво за мной наблюдавшим. Те тени и силуэты, проступавшие в движении ветвей, — они ведь появились именно тогда, когда я перестал пялиться на них и начал чувствовать.

Я снова закрыл глаза и мысленно обругал себя за то, чем собирался заняться. Бред. Чистейший клинический бред, достойный диагноза в толстой картонной папке. Если бы Андрей увидел меня сейчас, он бы даже не орал, а просто молча вызвал бы бригаду. Если бы тут водились бригады, разумеется.

Но я все равно попробовал.

Не слушать — чувствовать. Представить лес живым. Что он дышит, и я дышу вместе с ним. Что корни подо мной — его жилы, кроны — его легкие, а ветер — его голос, и мне следовала перестать вслушиваться в отдельные слова и начать ловить общую интонацию.

Поначалу ничего не происходило. Я сидел с закрытыми глазами и ощущал только мох под задницей, кору за спиной и ветер на щеках. Обычные, понятные, земные ощущения, без малейшего намека на волшебство.

А потом — на самом краю восприятия, там, где заканчивается слух и начинается нечто иное, — я его уловил. Тихий шепот. Не звук и даже не голос, а скорее призрачное, почти неуловимое направление, как стрелка компаса, медленно разворачивающаяся где-то под черепной коробкой. Он тянул куда-то влево и вниз по склону. Ощутимо настойчиво, но в то же время мягко, как ребенок тянет за рукав, уводя к чему-то важному, невидимому взрослым глазом.

Я открыл глаза и увидел то, чего секунду назад здесь еще не было. Между деревьями, между корнями и мхом, обозначилась тропа. Узкая и едва различимая, словно кто-то провел по земле невидимой кистью, чуть-чуть сдвинув мох и листья в стороны. Она уходила вниз по склону, петляя между стволами, и таяла в зеленом полумраке.

Я поднялся, закинул рюкзак на плечо и пошел.

Тропа, если так вообще можно выразиться, уверенно вела за собой, обходя завалы и густой подлесок, как будто знала, где мне будет проще пройти. Шепот в голове не стихал, и я шагал следом за ним, стараясь не думать, не разбирать по полочкам, и не пытаться понять некую скрытую механику, потому что смутно подозревал — стоило включить голову, и все рассыплется.

Минут через пятнадцать мою руку, словно кто-то приложил к коже раскаленную монету, резко обожгло.

Я дернулся и задрал рукав.

Чернила шевелились, перетекали под кожей знакомыми разводами, и надпись «Мана» медленно менялась — тройка поблекла, а на ее месте проступила единица в скобках: «(1)». Мана таяла куском сахара в кипятке, и я вдруг с пугающей отчетливостью понял, что если дойдет до нуля, то ничем хорошим это не кончится. Откуда взялась эта уверенность? Изнутри или из шепота, а может из самой метки? Я понятия не имел, но она, эта уверенность, была окончательной и обжалованию не подлежала.

Беда заключалась в том, что я понятия не имел, как остановить то, что делал, потому как вообще не понимал, что именно делаю. Как выключить то, что не включал? Как отпустить то, что и не держал?

— Стоп! — заорал я, и мой собственный голос прозвучал в лесной тишине как-то жалко и испуганно. — Хватит! Стой! Отмена!