Потому что стоило задержать взгляд чуть дольше, чем следовало, и лес начинал преображаться. Тени между деревьями ложились слишком густо для полуденного солнца. Иногда мне казалось, что стволы на периферии зрения смещались — не двигались, нет, а именно смещались, будто кто—то очень осторожно перекладывал декорации, пока я смотрел в другую сторону. А однажды, когда я обернулся на хруст ветки, мне почудилось, что далеко в чаще, между двумя елями, стоит что—то высокое и тонкое. Не дерево. Потому что деревья не наклоняют голову, направляя на путника полный любопытства взгляд.

Я моргнул — и всё исчезло. Остались только хвоя, мох и запах прелой коры.

Это одновременно пугало и… притягивало. Как огонь свечи, от которого не можешь отвести глаз, даже зная, что он обожжет. Каждый раз, замечая краем зрения очередной невозможный силуэт, я ловил себя на том, что хочу остановиться и вглядеться. Разобрать. Понять, что именно прячется в складках этого леса. Но Евгений шел сбоку от меня ровным, размеренным шагом, и я заставлял себя не отставать.

Минут через двадцать отставной военный резко поднял кулак.

Мы остановились.

Павел едва не налетел на Андрея, Жека ткнулся палкой в корень и тихо выругался. Евгений же уже опустился на корточки, склонившись над чем—то на земле. Мы подтянулись ближе.

На влажной почве, в неглубокой ложбинке между корнями, отчетливо виднелся след. Широкий, с глубокими вмятинами от когтей, вытянутых далеко за пределы подушечек.

— Волк? — полушепотом спросил Жека, вытягивая шею.

Евгений покачал головой, не поднимая взгляда.

— Нет. У волка лапа уже. И когти короче. Раза в два, если не больше.

— Тогда что?

Евгений выпрямился и посмотрел на нас так, будто мы сами должны были знать ответ. Впрочем, может мы и должны были. Просто не хотели его произносить.

— Понятия не имею. Но оно крупное... Смотрите внимательнее по сторонам.

Мы двинулись дальше. Двигались чуть тише. И куда настороженнее. Жека то и дело оглядывался, Павел перехватил палку для ходьбы так, словно готовился ею отбиваться, а Андрей перестал шутить — что, пожалуй, было самым верным признаком того, что всем стало не по себе.

Я шел первым и старательно пытался вспомнить маршрут. Тогда, в первый раз, я вообще не думал о направлении — просто шел с Патко на спине. Петлял между деревьями, а потом ковылял куда-то вперед, руководствуясь не столько чувством направления, сколько надеждой на успех сомнительного предприятия.

Сейчас же лес выглядел одновременно знакомым и чужим, как квартира после перестановки мебели. Вроде бы всё на месте, но что-то не так.

Мне нужно было свернуть. Но куда?

Я замедлил шаг. Попытался сориентироваться по солнцу, но кроны над головой сомкнулись слишком плотно. Оглянулся — Евгений смотрел на меня выжидающе.

И тогда я что-то расслышал.

Возможно даже не ушами. Скорее — где-то внутри, в той области, на которую невозможно указать пальцем. Тихий, едва уловимый шепот, напоминающий тот, что звучал в кронах у забора. Только теперь он не бормотал, а звучал одновременно разборчиво и не совсем. Будто бы я понимал не столько слова или образы, сколько нечто иное.

Он был как нить, протянутая сквозь деревья. Шепот тянул меня влево, туда, где среди хвойного сумрака одиноко белел ствол березы.

— Арч, — Андрей вдруг оказался рядом и зашипел мне в ухо. — Рукав. Опусти рукав. Она опять…

Я посмотрел вниз. Чернила на предплечье снова извивались, растекаясь под кожей. Я торопливо натянул манжет. Но успел заметить, что строчка «Мана» выглядела иначе. Не просто «3», а «2(3)». Двойка при этом как будто пульсировала, медленно проступая поверх тройки.

Я посмотрел на березу. Шепот не стихал. Он не просил и не требовал, а просто указывал, спокойно и терпеливо, как указывает течение реки.

Не могу соврать, что не застыл в сомнениях, но те продлились не дольше секунды.

— Сюда, — сказал я и свернул к березе.

Мы вышли на ту самую поляну уже минут через десять.

Я сразу её узнал. Те же поваленные стволы, тот же неровный, бугристый рельеф, та же россыпь камней у дальнего края и отвесный обрыв скалистого холма. Только теперь здесь воняло. Тяжело, сыро, с металлическим привкусом, который намертво оседал на языке.

— Ёшкин… — выдохнул Жека и прикрыл рот ладонью.

Тела гноллов лежали там, где их настигла смерть. Вот только они выглядели совсем не такими, как я их запомнил. Тогда, уходя с Патко, я видел мертвые тела — безобразные, жуткие, но более или менее целые. Если не считать дыр в груди. Сейчас же перед нами лежало нечто, больше напоминающее содержимое мясной лавки, которую посетил ураган.

Плоть разорвали в клочья.

Не разрезана, не прокушена — именно разорвана, с такой силой, что ребра торчали наружу белыми обломками, а некоторые кости были не просто сломаны, а раскрошены, словно их перемалывали жерновами.

Павел отвернулся и уперся ладонями в колени. Андрей побледнел сильнее, чем когда получил нож. Евгений же подошел ближе, присел и какое-то время молча рассматривал останки, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону.

— Все так же, как и когда вы уходили с местным? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет, — ответил я. — Они были мертвые, но… целые.

Евгений выпрямился и обвел поляну взглядом. Деловитым, цепким, без тени паники.