Я смотрел на свою пару. Вся воля к борьбе покинула ее тело. Груда поражения у носков моих черных армейских сапог. Глаза ее потухли настолько, что она казалась свежим трупом. Куда делась та сильная женщина, которую я захватил в плен?

— Иден… — Я опустился перед ней на колени и взял на руки. Отсутствие сопротивления впрыснуло адреналин в мою кровь. — Скажи это еще раз.

— Я люблю тебя.

В ответе не было ни тени сомнения. Но почти сразу она добавила:

— И я хочу, чтобы ты ушел.

— Нет, — повторил я. И еще раз: — Нет. Ты говоришь это не всерьез.

Я прижался к ее губам, поцеловал, но ее рот остался неподвижным, холодным. Тогда я скользнул рукой под плотную ткань платья, лаская нежную плоть, которая всегда была такой теплой.

В ее глазах нашлось достаточно влаги для еще одной слезинки, скатившейся по щеке, но это было единственным признаком сопротивления. Она могла бы ударить меня. Толкнуть. Пнуть.

Но она просто сидела, обмякнув.

Позволяя мне делать с ее телом все, что угодно.

Отчаяние овладело каждой частичкой моего существа, усиленное надрывным, высоким, сверлящим мозг криком Габриэля. Иден подо мной была лишь пустой оболочкой, и сильный дух, который так манил меня, покинул ее.

Я смотрел на женщину, которую любил.

Я видел, как она кричит.

Видел, как она плачет.

Но я никогда не видел ее сломленной.

Подавленной — да, но не сломленной.

— Я останусь здесь, с тобой, — сказал я, и голос мой был таким холодным, что язык едва не примерз к небу. — Мы найдем тебе замену в агентстве. Ты не в том состоянии, чтобы работать.

Я подошел к качелям и вынул из них Габриэля, уголки его рта уже посинели от крика. Иден даже не шелохнулась. Она не смотрела, как я готовил бутылочку, расхаживая по кухне, затем кормил его.

Он заглатывал больше воздуха, чем молока, выпуская соску каждый раз, когда по телу проходил судорожный вздох. Слезы все еще блестели на его густых ресницах, обрамлявших тускло-зеленые глаза, которые в сумерках зимнего дня казались больше человеческими, чем ветусианскими.

— Какое-то время ты не будешь выходить из дома.

Я сам не понимал, зачем это сказал. Чтобы разозлить ее? Вырвать хоть какой-то выкрик? Хоть что-то, что доказало бы, что я не разрушил ее окончательно?

— И я не хочу, чтобы Анна тебя навещала. Я выставлю охрану, чтобы ты оставалась дома и получала лечение, пока твой разум не восстановится.

Ничего.

Даже не моргнула.

Я подошел к ней, ища ее душу там, где была лишь пустота.

— Ты слушаешь? Слышишь меня?

— Да.

Четкий ответ, взгляд расфокусирован.

— Тебе нечего мне сказать?

Проклятие? Оскорбление?

Даже головой не покачала.

В мучительной попытке вернуть ее к жизни я пал ниже, чем когда-либо.

— На следующей неделе я планировал привезти твою мать. Сюрпризом. Я отложу ее визит, пока ты не придешь в себя.

Я пристально следил за ней, но вместо искры не нашел… ничего.

Тогда я снова рухнул перед ней на колени.

— Чего ты хочешь, анам гайл? Скажи мне, потому что я не знаю, что делаю. Хочешь, чтобы я пошел против Империи ради тебя? Против наших традиций? Того, во что мы верим? Против того, кто мы есть? Мне вывести первую бригаду и сровнять Сенеку с землей вместе с Хранителями? Или самому напасть на них и стать убийцей, каким меня все и считали?

Я пристроил бутылочку на груди Габриэля и встряхнул ее за руку, готовый трясти до самого основания костей.

— Отвечай! Что мне делать?

— Уйти, как обещал.

Она не сказала это мне в лицо. Эти три слова просто просочились в комнату едва слышным шепотом, взгляд ее был так далеко, что даже я понял: мне придется пересечь галактики, чтобы найти ее.

Она хотела, чтобы я ушел.

Она была сломлена.

Я сломал ее.

Осознание этого окутало меня тьмой, которой я не знал прежде. Тьмой более глубокой, чем долгие месяцы изоляции во время созревания.

Я думал, что знаю, что такое мрак.

Но не такой.

Только не такой.

Я кивнул, хотя знал, что она не видит.

Положил сына ей на колени, поправив ее руки так, чтобы она его баюкала.

Что еще я мог ей дать? Ничего.

Она крепко прижала его к себе, будто боялась, что его заберут прямо сейчас. И за ними придут.

— Что ж, — сказал я, поднимаясь. — Я уйду, и наш договор будет исполнен. Тебе больше нечего от меня желать, кроме той поддержки, о которой мы договорились. И мне больше нечего просить у тебя.

Я оставил их там, на кухне.

Повернулся спиной к семье, которой у меня никогда не будет.

Глава 28



Торин

Для воина дефицит сна не должен был стать помехой, но мои глаза покраснели и горели огнем. Когда-то я называл «Ардев-5» своим домом. Каким же я был дураком. Три одинокие ночи в каюте доказали мне, что это место что угодно, но только не дом.