Я вошел за ней в дом и молча наблюдал, как она укладывает нашего сына в гравитационные качели. Малыш уже проявлял признаки беспокойства: его головка дергалась резкими, прерывистыми движениями, будто и он почувствовал, как изменилась атмосфера. Воздух в комнате так и искрил от недосказанности, но Иден понадобилось лишь несколько секунд, чтобы дать словам волю.

— Это правда? — спросила она, и лицо ее исказилось в гримасе, точь-в-точь как в тот день, когда она узнала о смерти отца. — Ты действительно придешь и заберешь у меня Габриэля, когда ему исполнится четыре? И того ребенка, которого я ношу сейчас, через год после него?

— Зачем ты спрашиваешь? Ты давно знаешь о стратах. — Я вскинул руки и в недоумении покачал головой. — Их призовут, как и всех детей до них.

— И когда я увижу их снова?

Я выпрямился.

— Когда они полностью созреют и завершат обучение.

— Боже, скажи мне, что это неправда. — Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. — А как же человеческие мальчики? Гибриды?

— Все до единого. А скоро за ними последуют и девочки.

— Скажи, что ты скрывал это от меня намеренно.

Я прищурился.

— С чего бы мне скрывать это намеренно? С нашей первой встречи я был с тобой предельно честен.

Я видел, как та кроха привязанности, что зародилась в ней ко мне, гниет прямо на глазах.

— Лучше бы ты был лжецом, — бросила она.

— О чем ты?

Она закрыла глаза.

— О том, что я предпочла бы быть с лжецом, чем с мужчиной, у которого нет ни сердца, ни совести, ни понятия о семье.

Иден резко прижала ладони ко рту. Вместо того чтобы закричать, она будто втянула крик в себя, и карие глаза темнели с каждой секундой, пока она сверлила меня взглядом.

— Ты… — это было все, что она сказала, стремительно сокращая расстояние между нами. Она изо всех сил толкнула меня в грудь, заставив пошатнуться. — Ты обещал, что я смогу растить нашего ребенка!

Ее кулаки забарабанили по моей груди — тук… тук… тук… — и каждый удар сопровождался звуком, средним между стоном и криком. В голове воцарился хаос, я перехватил ее запястья, понимая, что она причиняет больше боли себе, чем мне.

— Прекрати! — прорычал я. — Немедленно прекрати эту чепуху. Мы будем растить этого ребенка вместе, как растим сейчас Габриэля.

— И как долго, а? Как долго я смогу быть матерью, пока твой вид не придет и не отберет их у меня?

— Мой вид? — По спине пробежал холодок. — Больше нет «твоего» или «моего» вида, Иден. Есть только мы.

Стоило мне отпустить ее запястья, чтобы взять за подбородок, как ее пальцы вцепились в ткань моей формы, и она просто осела на пол.

— Как ты можешь так жить? Торин, это же дети.

— Клянусь Тремя Солнцами… — Я смотрел сверху вниз на свою пару, рухнувшую к моим ногам. — Ты ведешь себя так, будто мы их истязаем. Наши дети вступят в свои страты и станут лучшими воинами или целителями во Вселенной. Почему ты вечно все усложняешь?

— Значит, мы просто замена для экзочрев и дроидов! — Даже будучи лишь тенью самой себя, она сорвалась на едкий крик. — Зачем продолжать это безумие, если теперь есть семьи, готовые их воспитывать?

— Такова традиция.

— Традиция?

Она начала биться лбом о мои голени, словно помешанная, и по моим венам ударила горячая ярость.

— Ты хочешь сказать, что так было и тогда, когда у вас еще были женщины? Ты серьезно думаешь, что я в это поверю? Какая мать в здравом уме на такое пойдет?

— Возможно, это молодая традиция, но все же традиция. Именно она сделала нас империей, охватывающей галактики, которые тебе и во сне не снились.

— Срать я хотела на твои галактики! Мне важна моя семья.

— А мне нет?

Я схватил ее за плечи и рывком поднял на ноги. Она качалась в моих руках, будто в позвоночнике не осталось сил держать тело.

— Чего ты от меня хочешь? Я дал тебе все, о чем ты просила. Все! Ты хотела свободы — ты ее получила. Ты хотела ребенка-ветусианца — я дал его тебе. Я исполняю любое твое желание, но тебе все мало.

Пощечина обожгла щеку быстрее, чем я успел уклониться.

— Ты дал мне свободу выставлять себя дурой. Дал свободу верить в то, что я делаю что-то важное, в то время как я лишь принесу горе всем вокруг. Весь мир смотрел, как я рассуждаю о семье и любви, когда на деле мы предлагаем им лишь четырехлетнюю иллюзию.

Она отшатнулась от меня и привалилась к каменной столешнице, рыдания эхом разлетались от холодной поверхности, к которой она прижималась лицом.

— Думаешь, твоя мать отдала бы тебя, будь она рядом?

Я сорвался на крик:

— У меня не было матери!

— Но если бы была! — Она вскинула голову, глаза метали молнии. — Может, она не носила тебя в утробе. Не рожала. Возможно, она даже не знала о твоем существовании. Но если бы она была, Торин… хоть на секунду представь! Если бы она была рядом, неужели ты думаешь, она бы этого хотела?

Я повторил, стиснув зубы:

— У. Меня. Не. Было. Матери.