— Я так старалась, чтобы у нас все получилось, Торин, — ее голос сорвался, она захлебывалась слезами. — Пыталась принять эту новую жизнь с тобой. Даже полюбила ее. Но все это ложь.

— Значит, теперь я лжец?

Стоило мне сделать шаг к ней, как она попятилась вдоль столешницы, заставив меня замереть.

— Я сдержал каждое слово, данное тебе, и делал это с радостью. Что тебе еще нужно от меня, земная женщина?

— Я хочу, чтобы ты поступал правильно не потому, что я так сказала! — Это был пронзительный вопль, и следом мимо моего уха пролетела кружка и разбилась о стену кладовой. — Я хочу, чтобы моя планета была чем-то большим, чем бордель для ветусианцев! Хочу, чтобы ты вел себя как отец! И я не хочу быть твоей гребаной племенной кобылой!

— Ты знаешь, что никогда не была для меня ей.

Вторая кружка угодила мне прямо в висок. Боль обожгла череп, а посуда разлетелась на десятки бело-голубых осколков.

— До этого самого момента!

В качелях рядом раздался долгий, надрывный, истошный крик. Лицо Габриэля из розового стало пунцовым, пока он пытался набрать воздуха для следующего захода.

Но Иден продолжала швырять в меня все, что попадалось под руку. Кружки для безвкусного кофе. Подвесные кастрюли, в которых готовилась отвратительная еда. Тарелки, из которых я ел без единой жалобы, лишь бы ей угодить.

Мое терпение иссякло, и я начал просто смахивать летящую в меня утварь.

— Прекрати, или я сам тебя остановлю.

— И что? Закинешь меня на плечо? Вколешь успокоительное?

— Ты опасна для самой себя и пугаешь нашего сына.

Она стиснула челюсти, и последняя тарелка разлетелась вдребезги у ее ног. Она метнула взгляд на ребенка.

— Твоего сына? Ты о том, которого без проблем вышвырнешь из дома, как только он научится застегивать ширинку?

Она бросилась к нему.

Я оказался быстрее и оттолкнул ее прежде, чем она до него дотронулась.

— Это мой сын, и я запрещаю тебе брать его в таком состоянии.

— Убирайся! — пролаяла она, снова пустив в ход кулаки и изредка добавляя пинки. — Пусти меня…

— Хватит! — Я обхватил ее руками поперек груди и крепко прижал к себе, пятясь, пока она не уперлась спиной в шкафы. — Тебе нужно успокоиться, я вообще не понимаю, что на тебя нашло.

— В том-то и проблема. В твоей больной башке все это — норма.

— Пожалуйста, не говори так. — Я сглотнул, игнорируя кровоточащую рану, которую ее слова оставили в моем сердце. — Я люблю тебя.

Она уставилась на меня, широко открыв глаза, и губы ее разомкнулись так быстро, что я ожидал крика. Но она промолчала, и эта тишина была пугающей.

Иден медленно покачала головой.

— Ты не умеешь любить, Торин. Ты не знаешь, что это такое. И если ты не видишь во всем этом ничего дурного, то, возможно, ты и впрямь бракованный. Все вы.

Слова вонзились в то место внутри меня, о существовании которого я не знал до встречи с ней. Боль и ярость сдавили грудь, ребрам стало тесно.

Мои руки на ее теле смягчились, хватка превратилась в ласку. Я не обращал внимания на то, как ее дрожащее тело кричало о желании бороться. Холодными, онемевшими губами я коснулся ее шеи, осыпая поцелуями разгоряченную кожу, проходя по линии челюсти и впитывая остатки слез.

— Анам гайл, — шептал я между поцелуями. — Я люблю тебя. И Габриэля люблю. И того ребенка, что сейчас растет внутри тебя, я уже люблю. Они оба станут мостом между нашими мирами, укрепят Империю и обеспечат нам всем мир. Я обязан чтить наши традиции.

Она снова зарыдала, но слезы уже иссякли.

Наш дом превратился в оркестр из воплей, криков и стонов, и каждый звук бил по нервам, доводя меня до отчаяния. Наверное, я дал ей слишком много воли. Испортил ее своей беспрекословной преданностью.

Я ослабил хватку. Дыхание Иден успокоилось, а поведение… изменилось. Я предпринял последнюю попытку унять это безумие.

— У меня есть сердце, и оно принадлежит тебе. И ты — моя совесть.

Она усмехнулась и откинула голову назад. Глаза ее медленно открылись и посмотрели сквозь меня, будто я внезапно перестал существовать.

— Я хочу, чтобы ты ушел, Торин. Уходи и оставь меня в покое, как обещал.

Слова просочились в мои кости, словно гниль, оседая в самом мозгу и пожирая меня изнутри.

Она хотела, чтобы я ушел.

Хотела вычеркнуть меня из своей жизни.

Из нашей жизни.

— Нет, — твердо сказал я. — Ты моя, а я твой. Нам суждено быть вместе.

— Выходит, ты все-таки лжец.

— Обстоятельства изменились. — Даже в этих двух словах чувствовалось подступающее отчаяние. — Я люблю тебя и думаю, что ты тоже меня любишь. Будешь отрицать?

Горький смешок вырвался из ее горла, охрипшего от криков, сорванного рыданиями.

— Да. Я люблю тебя.

Эти слова должны были принести радость, но они лишь полоснули болью по ребрам.