Я чувствую, как что-то тугое и сложное сжимается у меня в груди. Гордость, потому что она здесь, сидит с нами, а не со спонсорами и олигархами. Дискомфорт, потому что даже здесь, в окружении моих товарищей по команде, моих людей, она не совсем подходит. Она слишком утонченна, слишком сдержанна, как королева, посещающая провинцию.

Она закидывает ногу на ногу, шелк ее платья переливается на свету, и достает телефон.

- Не двигайся, - говорит она мне.

Я замираю, стакан на полпути ко рту. — Что ты...

Она уже наклоняет камеру вниз. Я прослеживаю за ее взглядом и понимаю, что она изображает: мои ноги вытянуты под столом, брюки от смокинга задрались ровно настолько, чтобы был виден край кинезиологической ленты, обернутой вокруг моей икры, на голени расцвел слабый фиолетовый синяк, ступни поставлены на низкий столик, как будто я здесь хозяйка.

Щелкает затвор.

Она что-то быстро печатает, затем показывает мне экран.

Фотография уже опубликована. Подпись под ней: Мои золотые ягодицы.

Жар поднимается по моей шее, возбуждение и паника в равной степени. Она сказала: мой. Как будто я принадлежу ей. Как будто это реально, а не просто стратегия.

Но это также можно отследить. Постоянный. Там, чтобы ее увидел отец, чтобы пресса сделала скриншот, чтобы весь цирк разобрался.

- Ты только что сделал это снова, - тихо говорю я. - Без спроса.

Она смотрит на меня холодным и веселым взглядом. "Не за что. Теперь ты не просто гонщик. Ты - целая история".

Через стол Катарина переводит взгляд на телефон Элизы, затем на меня. Она ничего не говорит, но я вижу расчет в выражении ее лица.

Лукас снова поднимает бокал. "За Нико. Самые быстрые ноги в Австрии, теперь с фотографическим подтверждением".

Все смеются. Я заставляю себя улыбнуться.

Но под столом моя рука находит руку Элизы, и ее пальцы переплетаются с моими, как будто это нормально. Как будто мы выступаем не для публики, которую никто из нас не приглашал.

***

Мои ноги горят, когда мы входим в комнату. Как будто мы прошли много миль в этих черных начищенных туфлях, не предназначенных для ходьбы. Элиза представила меня всем, мы прошлись по ковровой дорожке, чтобы все репортеры могли сфотографировать золотую пару. Она называла это стратегией, но это была ее территория, а не моя. Сколько бы я ни улыбался невеселым шуткам, ни делал комплименты некрасивым женщинам, я все равно не чувствовал себя своим.

Но я пытался, ради нас обоих.

Мы ни с кем не прощались. Мы просто выскальзываем через боковую дверь на холодный ночной воздух, ее рука в моей, шум вечеринки затихает позади нас.

Мой отель находится в десяти минутах ходьбы, но мы поднимаемся на служебном лифте на верхний этаж, где она останавливается. Дверь номера со щелчком закрывается за нами, и я выдыхаю в первый раз за всю ночь.

Наконец-то.

Я срываю галстук-бабочку и бросаю его на мраморный комод. Следующими на пол падают мои туфли. "Я не создан для костюмов пингвинов".

Элиза тихо смеется, сбрасывая туфли на каблуках. Они с мягким стуком приземляются на ковер.

Я плюхаюсь на край кровати, все еще в смокинге, и тру лицо. "Я чуть не споткнулся об этого священника. Тот, с усами.

- Министр Бергер, - автоматически поправляет она, расстегивая молнию на платье. - Он курирует финансирование спорта.

Конечно, она это знает.

Я смотрю, как шелк скользит по ее плечам, собираясь лужицей у ног. Под ним на ней ничего нет, кроме черных кружев, от которых у меня пересыхает во рту. - Но ты справилась с этим. Сегодня вечером никто не осмеливался меня ни о чем спрашивать.

Она пожимает плечами, снимая платье и аккуратно вешая его на стул. - В том-то и дело. Когда комната принадлежит тебе, скандала не бывает. Просто успех".

Я встаю, пересекаю комнату в два шага и целую ее достаточно крепко, чтобы пресечь все, что она собиралась сказать дальше.

Больше никаких разговоров. Больше никакой стратегии. Больше никаких парадов.

Ее рот приоткрывается под моим, горячий и требовательный, язык скользит по моему, словно бросая вызов. Ее руки сжимают мою рубашку, притягивая меня ближе, и я прижимаю ее к стене, шелковые обои холодят ее обнаженные плечи.

- К черту вечеринку, - рычу я ей в горло, прикусывая зубами бьющуюся там пульсацию. Соль, духи и она. "К черту владение комнатой".

Ее смех прерывистый, порочный. - Тогда владей мной.

Я расстегиваю рубашку — пуговицы падают на мраморный пол. Ее лифчик присоединяется к куче следующим, кружево рвется под моими пальцами. Я раздвигаю ее бедра коленом, обхватываю ее через трусики, и она уже промокла насквозь, бедра покачиваются под моей рукой.

- Посмотри на себя, - бормочу я, медленно и настойчиво оглаживая ее клитор, пока она не начинает хныкать. - Ты просто безупречная принцесса. А теперь приготовь для меня маленькое месиво".

— Нико... - Ее голос срывается, руки хватаются за мой пояс.