Ее волосы в беспорядке. Ее глаза блестят. Она все еще возбуждена, я чувствую это, тот же кайф, что был у нее в пабе, но теперь глубже, усиленнее, ее бедро прижато к моему, тело гудит ленивым послевкусием.

Это та версия ее, которую я люблю больше всего.

И тот, который я не уверен, что смогу сохранить.

Она легко выводит кончиками пальцев ленивые узоры на моей груди, и я наблюдаю за ней в тусклом свете, проникающем сквозь занавески.

Я могу выиграть скоростной спуск. Я доказал это.

Но я не знаю, как удержать девушку, которая чувствует себя настоящей, только когда убегает.

- О чем ты думаешь? спрашивает она сонным голосом.

-Ничего.

"Лжец".

Я целую ее в макушку вместо ответа, и она не давит.

Мы лежим в тишине, ближе, чем когда-либо, и впервые в сексе кажется, что мы остаемся, а не убегаем.

Я просто не знаю, знает ли кто-нибудь из нас, как остаться.

Ее дыхание выравнивается, и я думаю, что она заснула, когда она бормочет: "Это похоже на пузырь".

-Что? -спросиля

- Сегодня вечером, - тихо говорит она. - Красивая и стройная.

Я крепче обнимаю ее, как будто могу удержать пузырь на месте, если просто не отпущу.

- Да, - шепчу я. - Так и есть.

Цирк приедет за нами утром.

Но сегодня мы здесь. И этого должно быть достаточно.

Завтра хилл снова предъявит на меня первые права. Сегодня это сделает она.

Глава 10

Пожар в Китцбюэле

Списоквоспроизведения:

Обезьяны с гуано: В Японии их много

Скарлетт Йоханссон: Освободи Все Это

Kitzbühel, Austria, January 22

НИКО

В гоночный уик-энд Китцбюэль невероятно шикарен и почему-то полон пьяной грубости одновременно.

Вы все еще можете найти настоящие виды спорта на холмах, но не в городе. Город превращается в подиум для людей, которые никогда в жизни не катались на лыжах, весь в меховой оторочке и бокалах для шампанского, притворяющихся, что они здесь для гонок, а не для фотографий. Они пробираются сквозь толпу, завернувшись во флаги, так, чтобы пролитое пиво не испортило их дизайнерскую обувь. Это хаос.

Когда я был ребенком, мне это нравилось.

Наш национальный праздник. Вы идете по улицам на рассвете, а фанаты уже на улице, завернутые во флаги, в дурацких париках и коровьих костюмах, с лицами, раскрашенными в красно-бело-красный цвет, с пластиковыми рожками и ящиками пива в руках. Кто-то всегда слишком громко ругает Андреаса Габалье с балкона. Пахнет несвежим алкоголем, холодным металлом и жиром для фритюрницы.

Когда я, наконец, стал достаточно взрослым, чтобы пить, я напился перед обедом в зоне финиша. Дважды.

Жаль только, что это все, что у меня есть. С двадцати лет я был одним из тех идиотов, которые трезво стоят на вершине холма.

Этим утром я снова один из трезвых идиотов. Разница лишь в том, что на этот раз Китц чувствует, что наблюдает за мной.

***

Наверху город исчезает. Ни мехов, ни шампанского. Только техники топают ногами, тренеры разговаривают по рации и табло с номерами стартов и временем. Стартовый дом расположен, как деревянная горловина, на вершине Super-G, готовая выплюнуть нас вниз, в месиво.

Роланд ждет у забора, руки в карманах куртки, глаза на поле. Когда я останавливаюсь рядом с ним, он не утруждает себя ободряющей речью. Просто указывает подбородком в сторону холма.

“В этом году у тебя есть все, что нужно”, - говорит он. “Сделай это своим”.

Мои бедра гудят от разминочных пробежек. Я похлопываю по ним через костюм, чувствую, как отзываются мышцы. Проверка крепления, пряжек на ботинках и подбородочного ремня.

Гудки стартера для парня передо мной прорезают разреженный воздух. Я проскальзываю в маленький загон для старта, устанавливаю шесты поверх палки. Мир сужается до первого броска, слепого обрыва, линии, которую я провел при осмотре.

Китц отличается от хищных птиц. Бивер-Крик был широким и хирургически чистым. Здесь холм уже, злее, ближе. Дома, сетки, болельщики — кажется, что от того, чтобы врезаться прямо в чей-то обеденный стол, отделяет одна ошибка.

Даже здесь, наверху, их слышно. Низкий животный рык, ожидающий решения, герой ты или идиот.

Начинаются звуковые сигналы.

Четыре. Руки наготове.

Три. Бедра вперед.

Два. Нагрузка на переднюю часть ботинок.

Один.

Зеленый.

Я ныряю за ворота, как будто атакую человека, а не склон. Кромки врезаются, затем дребезжат, когда лыжи набирают скорость, снижаются на первой подаче. В животе становится легко, воздух проносится мимо шлема, трасса приближается ко мне по белому туннелю.

Есть только я, очередь и холм, который поднял меня на телеэкране.

Первые ворота выбрасывают меня прямо в прыжок Сейдлалм.